У МЕРТВОЙ ПРОТОКИ

Семен Тумат

 

У МЕРТВОЙ ПРОТОКИ

 

I

Из зарослей тальника, с хрустом подминая болотными сапогами прошлогоднюю траву, вышел мужчина средних лет. Резким движением сорвал с рано поседевшей для его годов головы кожаную кепку и широким шагом пошел к галечному берегу протоки.  Приставив ладонь козырьком, он посмотрел в сторону играющей солнечными бликами быстрины и с печальной улыбкой понаблюдал за беззаботно порхающими над протокой крачками.

Он выглядел раздосадовано, — можно было только догадываться, что же его, обычно спокойного, благодушного нучча,[1]  привело в такое состояние. Вадим Никитич Сазонов, никогда до этого не поднимавший руку на человека, сегодня подрался.

— Мерзавец! Смотри, какой он подлый! Надо было его как следует отмутузить! – с досадой сплюнул на землю.

Дрожащими пальцами вытащил из кармана горсть разломанных при драке папирос, нашел среди этого крошева клочок газеты и, свернув козью ножку, зажал в крепких желтоватых зубах, вытащил коробок спичек. Руки ходили ходуном, и, сломав с дюжину спичек, наконец то прикурил.  С наслаждением затянулся, от вожделенного табачного дыма наступило успокоение.

В это время из-за заросшего тальником мыса на крутом вираже, оглушая звонким ревом подвесного мотора «Вихрь», выскочила окрашенная в светло-серый цвет лодка.

— Сволочь! Негодяй! Ну, погоди – сорву твою мерзостную маску и открою истинное лицо! Нутро твое подлючее выложу на чистый лед! В суд на тебя подам! – горячился Вадим Никитич.

Пронесшейся мимо лодкой управлял Сергей Михайлов, с кем сегодня подрался Вадим Никитич.

Хотя до сегодняшнего утра они были не разлей вода. Сегодня их крепкая дружба разбилась вдребезги и бывшие кореши разошлись словно зубья вил.

Что же послужило причиной их ссоры?  У Михайловых закончился срок трудового договора, и они собрались к себе на родину в Белоруссию. Продали недавно построенный дом с гаражом, бытовую технику, быстро нашли покупателей на автомашину и мотолодку. Намедни Сергей пригласил своего закадычного друга Вадима поехать на остров Хатыстах[2]  на прощальную вечёрку у костра, попутно тайком поставить перемет и, если повезет, пожарить шашлык из осетра. Похвастался тем, что достал свежего пивка, а к нему у него есть запас вяленых окуней. Вадим с радостью согласился посидеть у костра, поговорить по душам, вспоминая старые, добрые времена.

Все было бы хорошо, да вот, добрые намерения лопнули как пузырь…

 

II

 

Когда Вадим Никитич причалил к острову, у весело полыхающего костра на деревянных рожнах, источая умопомрачительный запах, румянились стерлядки, в чуть отставленном от жара кострища ведре томился чай.

— Ну, наконец-то!  Хорошо посидим, хорошо посидим:

Сколько надо попьём, сколько есть — поедим, — копошась у костра, напевал Сергей.

Было время весеннего половодья. Протока реки Алдан Тюнкюр вовсю разлилась, до самого горизонта, захватив в свои владения лес, заполнив всю пойму вешней водой.  Но пройдет немного времени, как полая вода спадет, и протока Тюнкюр, пересыхая, будет еле журчать по руслу, с трудом преодолевая нагромождения наваленного мощными бульдозерами гравия. Толику вины в том, что русло протоки завалено грудами разворошенного песка и гравия, Вадим Никитич брал на себя. Вот уже который год они, старатели, в поисках золота перелопачивают тонны грунта в пойме протоки. Сколько бочек мазута, соляры они пролили на когда-то кристально чистые, а теперь бурые от намытого грунта воды протоки? Сколько гектаров девственного леса срубили под корень, расчищая место для карьера под добычу желтого металла?

Так должно и было быть – испокон веков золото притягивает к себе алчных временщиков, главный лозунг которых «После нас хоть потоп»…

— Слышь, ведь когда мы только ступили на эти земли, тут была сплошная тайга. Было много зверья¸ непуганых птиц. Не только куропатки, но и глухари не боялись нас, клюя бруснику под нашими ногами… как будто вчера это было. Помнишь, твоя Манька часто любила нас угощать: «Смотрите, какое изумительное блюдо я приготовила из дичи?» И куда все это девалось?

— Золото. Золото на то и золото, дружок. Ради желтого металла мы перерыли и готовы перерыть хоть всю планету. Нам то что?.. Вот закончился мой трудовой договор, и мы на днях уедем к себе домой, на материк. Детям то учиться надо, в цивилизацию окунуться.  До каких пор нам жить в этой глухомани? Приеду к себе на родину, куплю домик и заживем мы на старости лет спокойно. Хватит рвать себе жилы в такой трудной работе. Хватит!

— Но, Сергей, что мы отставим остающимся здесь работягам? Аборигенам что оставим? Лунный ландшафт?

—   Ну¸ не наша это печаль! Несколько эвенков и якутов, обитавшие здесь, уже давным-давно откочевали туда, где вдоволь живности разной. Страна нуждается в золоте? Нуждается. Значит, несмотря ни на что, надо добывать золото! Тем более, золотоискателя накормит, оденет именно золото, намытое им.

— Ты думаешь, что золото, добытое нами, превратится в здоровый воздух, девственную природу, в жирную рыбу?.. По всей Якутии идут изыскания месторождений алмаза, нефти и газа. Скольких удальцов, которым сам черт не брат, приманили длинным рублем? Ведь не секрет, что каждый из нас подгребал под себя, не думая о других. Когда мы только-только приехали сюда, ты помнишь наверное, здесь кочевали несколько родов эвенов и жили с десяток семей якутов. Они смотрели на нас как на верных друзей, защитников от всяких напастей. Они верили в нас. А мы… Скольких девок наши удальцы перетоптали в пьяном кураже, скольким изломали судьбу… Мы только в словах как бы жалели их. Они все это поняли и тихо, без шума гама откочевали подальше от нас. В пылу золотой лихорадки мы даже это не заметили. Только со временем все это я понял… – Вадим Никитич разоткровенился.

— Да, ладно. Мы же с тобой для Родины горбатимся на золотых приисках. Ради благополучия страны. Не было бы золота, не жили бы так припеваючи.

Помолчали, посидели, пыхтя папиросами.

  • В связи с разливом, на протоку зашел осетр. А ведь раньше они тут постоянно жировали. А теперь даже ерша поймать проблематично. Только в половодье, когда с большой водой рыба подходит, можно от души порыбачить.

Друзья, разлегшись у дощатого стола на жухлой, прошлогодней траве, продолжили неторопливую беседу.

— Вадим, дружок, а ведь мы живем у безжизненной речки. Тюнкюр – мертвая протока. Но, несмотря на это, живем то мы очень даже богато, сытно. Так и должны жить золотодобытчики. В Якутии, кроме Лены, около 700 тысяч рек и речек. Так что одна умерщвленная речка погоду не делает. На наш век хватит и нашим внукам останутся чистые речки. Подумаешь, Тюнкюр. Это реалии жизни, дорогой, — неторопливо, тихим голосом лениво выговаривал Сергей, продолжая застольную тему.

Подремав под ласковыми лучами солнца, приятели продолжили пиршество. Хотя и сидели за одним столом, но противоречия мнений копились в душе и досада друг на друга усиливалась.

— Давай прекратим дискуссию. Разговора по душам у нас, видать, не получится. Я тебе дарю свою охотничью избушку, что в верховьях Тюнгюра. Со всеми капканами, самоловами-черканами, одним словом – со всем скарбом. Пушнина нынче в цене.  Поохотишься, добудешь немного горностая, соболя, хоть расходы покроешь.

— Нет, не получится. В общем, решил забросить охоту – постарел видать, устаю слишком.

— Ладно. Тогда придется мне сжечь избушку, чтоб чужим не оставить! Скоро приеду! – взвился вдруг Сергей. На ходу сорвав с вешала перемет, засунул за пояс топорик и решительным шагом скрылся в тальниках.

Полдень.  Гладь разлившейся протоки играет мириадами солнечных зайчиков. Сидеть бы и безмятежно любоваться этой красотой, но… Но Вадима Никитича одолевали отнюдь не радостные думы – накопившееся за все эти годы вырывалась наружу.

— Ты смотри! Что за слова:  Лучше сжечь, чем оставить чужим людям! Вот дурной! – Вадим Никитич разворошил прутом кострище.

Собрал в кучу еще тлеющие уже подернутые  пеплом угли костра. Положил сверху кусок бересты, костер затрещал, алые искры взметнулись к небу, костер ожил. Вадиму Никитичу почему-то вдруг вспомнились слова старика Гамзата Цадаса  молодому Расулу Гамзатову: «Если взять щипцы и порыться в твоей словесной золе, то можно найти уголёк хотя бы для того, чтобы прикурить папиросу».

«А что останется от костров, зажженных нами? Кто подкинет дров на наши догорающие очаги?  Скоро даже найти дров для растопки будет проблематично.  Ради добычи золота мы открываем новые и новые карьеры.  Северная природа ранима – от разрытых карьеров начинает стремительно таять вечная мерзлота, земля заболачивается. Такими темпами мы скоро вырубим, уничтожим всю  тайгу. Сколько тонн золота сдаем государству? Почему бы ведомствам золотодобывающей промышленности не выделять хоть какую то часть прибыли на восстановление  разрушенных, разрытых мест? Взять бы верховья Тюнкюра – там за нами за эти годы остался сплошной лунный ландшафт. И сколько по всей Якутии таких сгубленных рек, речек?  Как поется в одной песне: «Здесь птицы не поют, деревья не растут». И на таких речках бедные детишки пытаются рыбачить. Если поймают хоть одного захудалого ершика, то разговору об их удаче на целую неделю… Из-за того, что мощными бульдозерами изрыты пути маршрута, северные  олени давно уже не появляются в этих местах, дикие животные встревоженные гулом техники, напуганные взрывами динамита,  убежали далеко-далеко. На этих благодатных землях издревле жили люди, бродили неведомые звери. Сколько древних стоянок, останков доисторических монстров разрушены, перемолоты стальными отвалами бульдозеров? Кто ответит за все это? Кто виноват в этом?  Не мы ли, сами?»

Вадим Никитич почувствовал вину за свое поколение, за поколение, которое так бездумно относится к окружающей среде, к природе. В отчаянии от этих мыслей пятерней разворошил седеющую шевелюру, смачно сплюнул на гальку и побрел к речке умыть лицо холодной водой, чтобы взбодриться, освежиться.

 

* * *

— Нет, чтобы согласиться, принять мои добрые слова с благодарностью!  Что он возомнил о себе? Голодранец, безпортошный! Ишь ты, хвалится своей честностью! Кому нужна твоя честность – на хлеб не намажешь, в карман не положишь!  Вот поживешь на одну зарплату, узнаешь! – скрежеща зубами бормотал Сергей. Так, разжигая в себе злость и ненависть к Вадиму Никитичу, Сергей вышел на поляну, окруженную густым смородинником. Сергей каждое лето любил собирать здесь крупные, черно-бурые ягоды черной смородины. Это была его тайная плантация. Собрав здесь несколько бочек ягод, он продавал с большим барышом.  Затем, любовно разглаживая помятые купюры, прятал их в сокровенное местечко.

Детство Сергея прошло в хуторе вблизи города Ровно. Семья была зажиточная, отец, крепкий хозяйственник, от зари до зари крутился, как белка в колесе. И на этот раз он на фуре уехал в город продавать домашние копчености, колбасы. Рано утром 22 июня фашисты разбомбили погранзаставу – началась Великая отечественная война. Досталось и мирным жителям близлежащих хуторов – мать и сестра Сергея в это время доили корову и погибли от разрыва бомбы. Сергей с братишкой спали в это время на полатях, и их взрывной волной сбросило на пол. Младший брат Сережи ударился виском об угол скамьи и умер, долго хрипя в предсмертной агонии.

Сережа, контуженный от падения на земляной пол, как сомнамбула вышел во двор.  Невидящим взглядом посмотрел на лежащих в неестественных позах мать и сестру, не понимая для чего, вывел из хлева вторую корову и, ведя ее за веревку, примкнул к потоку беженцев.

Вечером, когда солнце склонилось к горизонту, беженцы подошли к реке. Решили остановиться здесь, поесть кто чем богат, набраться сил. Откуда у паренька еда? Он, найдя кем-то выброшенную пустую консервную банку, решил подоить корову, попить молока. Но буренка не давалась, лягалась. Видя мучения мальчишки, к нему подошла молодая женщина. Решительно взяла корову за веревку, подвела к раките и, привязав ее, начала с шумом доить в принесенное ею ведро. Подоив, налила в подставленную банку молока, вынула из-за фартука ломоть хлеба с салом, угостила Сережу.

— Вижу, ты один-одиношенек. Держись нас, хоть корову твою будет кому доить. Немцы напали на нас, война началась… Очень много погибших, разрушений… Мы тоже осиротели – мужа моего первой же бомбой разорвало… Осталась я с двумя детьми. Дом сгорел, корова погибла. Хорошо еще, я в разбитом ларе нашла полмешка муки. Вот мои дети, вы покушайте. Я схожу, послушаю о чем говорят, о чем рассказывают, — и семенящим шагом пошла в сторону толпы, сгрудившейся у повозки.

Вдруг раздался раздирающий уши воющий звук пикирующего самолета – из облаков вынырнули немецкие истребители, поливая пулеметными очередями ни в чем не повинных людей. Сережа, схватив детей за руки, побежал к кустам.  До спасительных кустов оставалось всего несколько шагов, как небо заслонила махина самолета с отчетливо видным черно-белым крестом. Сережа толкнул к земле детей, бросился, растопырив руки, на них в надежде защитить от визгливых пуль. Вдруг в спину словно поленом ударило и белый свет померк в его глазах. Когда он очнулся, то увидел, как над окровавленными телами детишек убивается мать. Хотел привстать, повиниться, что не смог защитить, но снова впал в беспамятство.

Придя в сознание Сергей узнал, что женщина передала его, раненого навылет, сердобольным людям. Они положили мальчика на повозку. На следующий день колонну беженцев остановили немцы и повернули обратно. Согнали всех в хутор. На счастье Сережи, в хуторе жил хирург, который забрал к себе раненого мальчика. Обработал раны, хорошенько перевязал, дал лекарства от жара. Спустя некоторое время мальчик оклемался и стал выходить на улицу. И тут нагрянула другая напасть – молодежь начали отправлять в Германию. Пришлось Сергею снова уходить из хутора. Ночью, крадучись, он миновал посты немцев и вышел к ручью. Пошел по берегу, к рассвету дошел до густой дубравы. Наконец-то вздохнул свободно, успокоился. В первое время скучал, хотелось обратно к людям, поговорить, пообщаться. Но через некоторое время пообвык, начал различать голосовые сигналы птиц, зверей. Осенний лес щедро угощал ягодами, грибами. Сережа, когда уходил, забрал в доме коробок спичек, кусочек разбитой линзы очков. Спички он аккуратно завернул в кусочек найденной в доме хирурга клеенки и надежно спрятал за пазухой. Разбитой линзой в солнечные дни разжигал костер. Когда начинался дождь, прятался в дупле деревьев. Так он бродил по лесу до глубокой осени. Однажды набрел на старика и старуху, которые косили траву. Завопив от радости встречи с живыми людьми, он выскочил из гущи леса. Увидев обросшего, в рваной одежде мальчика, старики чуть не умерли со страха. Старик, схватив прислоненную к дереву одностволку, прицелился в него. К счастью мальчик споткнулся о корягу и плача от боли растянулся перед ними.

— Бедный мальчик, ну и напугал ты нас. Чуть в грех меня ввел, — успокоившись, журил старик Сережу.

— Да ладно, старый, не гневись. Не видишь, напуганный мальчик. Бедный, намаялся, испивший чашу горя, — увещевала его старуха.

Это были такие же, как Сережа, несчастные, которые прятались от фашистских захватчиков. Они вырыли в чащобе землянку и жили в ней с сыновьями с их женами.

— Миленький, одежда на тебе вся изорвана. Дай-ка я заштопаю. Ты побудь у нас денек-другой. Живем мы впроголодь, да и тесно у нас, — проворковала старушка, дав понять, что приютит только на несколько дней. И на том спасибо.

Через пару дней, Сережа, отоспавшийся, поевший наконец-то настоящего хлеба, в заштопанной, отстиранной одежке, с узелком харчей тронулся в неведомый путь. Старик показал дорогу на ближайший хутор, но там были немцы и пришлось заночевать в поле. Так, скитался  трое суток, пока не кончились припасы. Снова оголодал, снова недосыпал, но ему свобода была дороже. Собирал грибы, ягоды, запивал все это сырой водой из ручья, ключей. Через некоторое время отощал, обессилел. К тому измучила изжога, начался понос. Тянуло к земле, лечь и заснуть. Но Сергей, понимая, что надо двигаться, выйти к людям, еле брел дальше. И, о счастье, вышел на поляну, где стояли в ряд копны. Голова кружилась, в глазах темнело, иссохшие губы трескались, прося хоть каплю воды. Сергей добрел до копны и рухнул без памяти. Сколько он так лежал, не помнит. С усилием открыв слипшиеся глаза, он увидел увешанного оружием коренастого, чернобородого мужчины. Он прутиком указывал на него и низким голосом что-то говорил. Сергей обрадовался: «Наши, скорей всего белорусы!» но, радость была преждевременной. Это были не партизаны, мародеры, дезертиры. Они под покровом ночи врывались в дома и отбирали съестное, подчистую выгребали припасы в погребах, отнимали более-менее ценные вещи.

-Мы никого не убиваем. Каждый борется за выживание как может. Вот и мы хотим выжить. Сейчас время тех, кто сильнее, изворотливее. Вот кончится война и мы вернемся к сохе – будем сеять, жать и будет нам счастье. Чтобы зажить счастливой жизнью надо выжить в этой войне! – любил рассуждать Черная Борода.

Члены «ватаги миролюбивых разбойников», как любили называть себя эти бандиты, использовали Сергея в мелких кражах, например, давали ему поручения украсть с курятника кур, собрать яйца, накопать с чужого огорода картошки, брюквы. Часто оставляли сторожить лагерь. «Все наши прегрешения война спишет. Она довела нас до такой жизни, » — оправдывались они. К

Для зимовки вырыли и поставили добротную землянку. Когда кончались припасы, они уходили в многодневные «рейды». Однажды, в зимнюю пору, с очередной вылазки вернулись только трое.

— Жаль. Хорошие были парни, расстреляли их, — сокрушался Черная Борода.

Он был ранен касательным ударом кинжала в плечо. Шаложив повязку с лечебной травой¸ он всю ночь пропьянствовал, поминая погибших. К рассвету пьяные «партизаны» валялись по всей землянке.

Сергей так и не узнал с каких мест Белоруссии их прибило, какие у них были настоящие имена. Они окликали друг друга по кличке, себе не любили рассказывать о себе даже в пьяном угаре. «Лишь бы меня минуло лихо, лишь бы я выжил,» — это было их любимое изречение.

Хотя было тепло, сытно, но их окружение угнетало Сергея, замысел о побеге с каждым днем усиливался.  Такая возможность представилась летом. Хотя побегом это было бы трудно назвать. В тот день Черная Борода с двумя приспешниками пошли на «охоту» в близлежащий хутор. Там они наткнулись на немецкий патруль и были застрелены. Об этом Сергей не знал. Прождав три условленных дня, он ушел с опостылевшего лагеря. Снова скитания, снова страдания от голода, от холода, от болезней. И снова судьба была милостива к нему – он набрел, наконец-то, на настоящих партизан.

В первую пору его определили на кухню – пусть отъедается. Спустя некоторое время стали брать на операции, боевые вылазки против карателей. В одно из заданий, Сергей в доме многодетной семьи украл каравай хлеба и, когда украдкой ел хлеб, попался. Когда ему дали замечание, он огрызнулся: «Помытарьте с моё, испытайте на своей шкуре то, что я перенес – тогда по другому заговорите,» — заплакал навзрыд. Партизаны сжалились над сирым, несчастным мальчиком. А он обрадовался, что легко отделался.

Так прошел он с партизанами и огонь и воду, и медные трубы, встретил Победу. И, хотя, комиссар любил учить его уму-разуму, жить по коммунистически, червь стяжательства точила его душу, завладела его разумом. Иногда, в минуту слабости он упрекал себя, но все равно находил оправдание своим действиям: «Я настрадался во время войны. Поэтому должен получить от жизни все, чего захочу. Должен жить в достатке, чтобы не зависеть от других. Человек создает себя сам и в этом не должно быть препятствий.»

Стремление обогатиться и привело его в золотодобывающую артель. По примеру отца, крутился, не покладая рук. В выходные и во время отпуска он охотился, добывал соболя, бил без зазрения совести зверя, ловил на запрещенный перемет осетра. Все это он сбывал постоянным покупателям в близлежащих артелях. Для отвода глаз сдавал в пункт приема пушнины забракованные покупателями шкурки соболя. Считался охотником-любителем средней руки.

Каким то образом он узнал про то, что в Булунском районе офицеры Тиксинского горнизона производили на вертолетах облет побережья. Они, пользуясь тем, что военную технику ни милиция, ни прокуратура не имела права проверять, садились на участки рыбаков и, напоив рыбаков, загружали ценной рыбой полный борт и улетали прочь. А на мощных вездеходах объезжали косогоры побережья, где стояли самоловы — пасти и забирали попавших туда песцов. Руководство колхоза «Арктика» пыталась достучаться до высших инстанций, но все было насмарку. Потом переплавляли пушнину и рыбу в центральные города и тайком продавали. В голове Сергея зародилась хитрая комбинация. Он, выйдя на посредников жуликов в погонах, договорился на обмен песцов на соболей. И дела его пошли на гору. Приезжая на отпуск в родные края, он через верных людей продавал привезенную с собой пушнину, копченую, вяленую рыбу. Никто в жизнь не догадался бы, что этот пропахший мазутом ветеран золотодобычи Сергей Михайлов занимается продажей из-под полы пушниной.

Тем более, то, что так любовно налаженный бизнес из-за отказа Вадима Никитича стоит под угрозой уничтожения, бесило его до умопомрачения. То, что он предлагал как бы в дар свою охотничью избушку с участком в придачу, имело определенный смысл. Согласись Вадим принять в дар охотничью избушку, то, по обычаю якутских охотников, должен был бы отдавать Сергею часть пушнины за его добросердечность. На самом деле это была ловушка. Но с другой стороны, стань он владельцем избушки, он смог бы во время отпуска охотиться вдоволь, благо угодья были недалеко от поселка.  Также в выходные можно было приходить ставить капканы с приманками на соболя, горностая.  И тогда чужим сюда путь заказан, — по законам тайги на владения охотника не должен вторгаться другой.

Отказ человека, на которого он возлагал надежду, очень огорчил Сергея. Но больше всего его бесило то, что он больше не сможет вольготно рапоряжаться  в своем угодье дарами природы, добывать сколько угодно пушнины. Скоро молодые побеги черной смородины покроются соцветиями,  пройдет немного времени и нальются черно-бурыми душистыми ягодами. А там гляди — весь берег покроется сизо-голубым ковром вкуснейшей голубики.  А поздней осенью, по первоснежью, белое покрывало снега покроется множеством следов зверей: вот потянулась цепочка следов огненно-рыжей хитрованки-лисицы, вот трехчеткой прошел соболь… Лишиться от всего этого раздолья, вольности? Эта мысль раздирала жадного, себялюбивого Сергея Макарова, непонятная злоба на всех и вся распирала его.

  • Если так, то пусть никому не достанется!.. – зло прошипев, Сергей выдернул из полена топор и ожесточенно начал вырубать распустившиеся кусты смородины.

С каждым взмахом топора злость еще более нарастала: «Лучше уж пусть сгинет из моих рук, чем кто-нибудь другой попользуется!»  Эта мысль сводила его с ума, тело дергалось в трясучке. От этой безумной выходки замолкли, спрятались даже овсянки. Вдруг его вскинутую с топором руку схватила чья-то крепкая рука: «Стой, ты что, с ума сошел?!». Это был Вадим Никитич.

Сергей в попытке вырвать руку упал лицом вниз на бывший смородинник, который теперь щерился в высокое небо пеньками срубленных кустов. Оглушенный падением полежал немного, затем вскочил на ноги.

— Что ты достаешь меня?! Думаешь, я просто так оставлю тебе землю, которая на протяжении двадцати лет была моей собственностью?  Хотел захапать все мое? Нет уж, подождешь!  Сергей Макаров никому не отдаст свое! Понял?! – выкрикивая так¸ Сергей рванулся к лежащему невдалеке топору.

Вадим, поняв, что быть беде, кинулся к нему в надежде отобрать топор, началась потасовка, перешедшая в жестокую драку. В изорванной одежде, испачканные в крови обессиленно сидели на земле и продолжали переругиваться.

— Какая же ты мразь. Не смог переварить пресыщения изобилием этих мест?

— Чем тут пресыщаться? Не своим ли горбом достигаешь всего этого? Справедливо ли будет, если все нажитое мною достанется ни за грош другому, сволочь?! – Сергей продолжал кипятиться.

Вот так рассорились некогда закадычные друзья.

 

* * *

 

 

Вадим Никитич вспомнил вдруг, как он когда то рассказал Сергею

о старике — якуте  Торопууне, проводнике экспедиции геологов. По окончании полевых работ, возвратившись в поселок, Торопуун написал жалобу в народный суд на начальника экспедиции Качаева.

Суть жалобы была в следующем: маршрут экспедиции пролегал по девственным уголкам тайги, по тем местам, куда не ступала нога человека. Это был край непуганых зверей.

Геологам выдается так называемое «котловое» разрешение на добычу зверя для пропитания. Торопуун это знал и приветствовал. Но молодые, здоровые геологи, вооруженные сильными карабинами, начали палить налево и направо, соревнуясь, кто больше подстрелит. Однажды они увидели одинокого стерха — кыталык, важно прохаживающего по поросшему мхом болоту. Недолго думая, соревнуясь, они начали стрелять. Кыталык, волоча подбитое крыло, издавая истошный крик боли, метался в попытке скрыться. Начальник партии, вместо того, чтобы запретить убийство священной для якутов птицы, наоборот подзадоривал своих подчиненных. Торопуун пытался вмещаться, но от него досадливо отмахивались. После нескольких попаданий кыталык, весь в крови, бездыханным упал на мшаное болото. Никто и не пытался забрать добычу. Так и осталась величавая птица ало-белым пятном на грязно-зеленом ковре мха…

Разгоряченные импровизированным соревнованием стрельбы по движущейся цели, геологи решили остановиться на привал, пообедать. Торопуун, возмущенный их поведением, в надежде что они поймут, начал рассказывать:

— Кыталык – стерх для якутов является почитаемой птицей.

«Со звонким, скрипичным голосом,

С алой каемкой вокруг глаз,

С крашеным граненым клювом,

Птица кыталык», — поется в народных песнях.  Якуты сравнивают голоса стерхов с голосами девушек, а их движения с танцами девушек: «Изящна как кыталык», алгысчыт благословляет новобрачных такими словами: «Пусть у вас родятся семь девушек-кыталык, девять парней-журавлей». Увидевшему танец стерхов становит. Большое счастье приходит тому, кто увидит танец этих священных птиц. Но есть и вторая сторона: убивший птицу кыталык навлекает на себя страшные проклятия… также она может быть вестником беды.

Вот, послушайте, что я вам расскажу. Был такой Семен Андреевич Новгородов, умерший в самом расцвете сил. Он известен как создатель якутского алфавита, автор первого якутского букваря, ученый-лингвист. Он родился и вырос на аласе Чуорайытта, что в Чурапче. Это случилось в 1923 году, в бытность пребывания Семена Новгородова в Петрограде. Погожим осенним днем старуха Анчик, мать Семена, возвращалась домой из близлежащего леса, где собирала бруснику. К востоку от Чуорайытты находился маленький алас, где в детстве по шелковой траве, ковром устилавшей поляну, любил бегать маленький Семен. Поэтому поляну назвали аласом Семена. Когда Анчик запыхавшись вперевалочку пересекала этот алас, вдруг над её головой послышался шум крыльев.

Старуха, приложив ладонь козырьком, посмотрела в ту сторону и увидела, как стая стерхов, мелодично курлыкая, в вихре танца закружилась над аласом. Анчик, в ужасе от увиденного вскричала, взмолилась: «Птицы небесные, не кружитесь надо мной, не кликайте беды! Улетайте прочь!» Потом рухнула на землю и, колотя кулаками землю, завыла, зарыдала навзрыд.

Старый человек нутром почувствовала надвигающуюся беду – его сын Семен Новгородов в том году скоропостижно скончался.

Друзья, запомните, что кыталык может накликать беду. Не зря мать такого великого человека как Семен Новгородов почувствовала, что небесный танец стерхов ничего хорошего не предвещает. Поэтому можно смело сказать, что кыталык является птицой верхних божеств. Почти для всех северных народов убить стерха считается грехом и предвещало несчастье, — закончил свой рассказ Торопуун.

— Да ты философ от природы, оказывается! – изумились геологи.

Торопууну показалось, что горе-охотники поняли суть его повествования и больше не будут стрелять во все движущееся. Но надежды не оправдались: не прошло и нескольких дней, как «охотники» продолжили стрелять налево-направо. Хотя еды было вдоволь, завалили несколько лосей, ради забавы истребили дюжину выводков лебедей.

От природы спокойный, добродушный старик Торопуун был ошеломлён, разъярен хищническим отношением геологов к природе и зная, что его увещевания до них не доходят, решил обратиться в народный суд. Суд, рассмотрев дело, встал на сторону проводника. За причиненный ущерб природе геологи были оштрафованы на большую сумму. Осенью того же года Торопуун устроился проводником другой партии и во время маршрута таинственным образом бесследно исчез.

— Дурак был, поэтому и сгинул. Был бы поумнее, не жаловался бы куда не следует – дожил бы до глубокой старости, — подытожил рассказ Вадима Сергей.

Вадима покоробило от слов Сергея, ему показалось, что слышит последний отчаянный крик старого якута: «Люди, за что вы озлобились на природу?! Остановитесь, опомнитесь!!!»

«Что же будет если мудрецы, не стерпев разрушения устоев поведения, увидев, что их правильные слова уходят в пустоту, услышав, как лживость топчет справедливость уходят из жизни, кто останется вместо них?» — горестно думал Вадим Никитич.

— Вместо того, чтобы поддерживать, возвеличивать честных людей, мы всячески препятствуем им, топчем их достоинство. Уму это непостижимо. Сволочь, ну смотри у меня!» — снова вскипел Вадим Никитич.

 

* * *

 

Весть о ссоре друзей быстро распространилась по поселку. Даже то, что они устроили жестокую драку на острове, передавалась из уст в уста, обрастая новыми подробностями. Большинство жителей поселка пришли к выводу, что ссора произошла из-за дележки добра.

Хотя Вадиму не говорили о слухах, он подспудно догадывался каким комом догадок обрастает их ссора. Некоторые уже бросали на него косые взгляды, некоторые при встрече с ним переходили на другую сторону улицу – ну, что ж, как говорят: «Слово — не стрела, а пуще стрелы разит».

Спустя некоторое время народный суд рассмотрел их дело. Приговор был неожиданный. Обоих оштрафовали по пятьсот рублей и наказали вместо срубленных кустов смородины посадить новые. В случае отказа от выполнения приговора, их ожидало увеличение суммы штрафа в N-ном размере.

Что поделаешь, пришлось им, сгорая от стыда, со всеми домочадцами выезжать на лодках к острову и за два дня «субботника по озеленению» исполнить приговор суда о восстановлении смородинника. Невзирая на то, что бывшие друзья работали спина к спине, никто из них и не пытался заговорить. Хотя Сергей втайне радовался тому, что не все черные страницы его жизни были раскрыты, его снедала мысль о том, что он, придя в ярость, чуть не наделал непоправимой беды. А Вадим был доволен тем, что приговор суда, который жители поселка посчитали пустяковым, стал первым робким шагом к восстановлению справедливости по отношению к бездумно уничтожаемой природе.

«Светлая память старика Торопууна не растоптана, государственным органом дан намек всем, как относиться к природе,» — думал Вадим, ведя моторную лодку по извилистой ленте протоки Тюнкюр. Тянуло сиверком, на багровом закате волны переливались темно-красными, фиолетовыми красками.  Вадим Никитич воспрянул духом, вздохнул полной грудью медовый воздух весенней поры.

Скоро половодье спадет и Тюнкюр возвратится в свои берега. Тогда на прибрежных тальниках как укор Матери-природы, останутся измазанные мазутом, нефтью космы прошлогодней травы: «Люди, уберите то, что сами нагадили! Не надейтесь, что весенний ледоход унесет все ваши грехи, всю слизь, всю грязь! Мое назначение поить людей, зверей и птиц чистой водой, утолять их жажду. Уберите за собой, будьте людьми!» Вадим Никитич будто воочию услышал протяжный стон богини земли Аан Алахчын Хотун. Мурашки побежали по коже, но вместе с этим он испытал радость от того, что почувствовал, понял боль природы.

* * *

Я в это время находился неподалеку, охотился на уток на протоке Тюнкюр. Был хорошо знаком с добродушным, приветливым Вадимом Никитичем. Он на своей лодке часто переплавлял меня к островку, где была моя засидка.

В то утров, он, пристав к моему шалашу, поведал всю эту историю. Радостно рассказал об указе организовать в каждом прииске народные комитеты по защите окружающей среды.

— Посоветуй, как мне поступить? Предложили войти в комитет по охране природы, — улыбнулся он.

— Думаю, что это как раз для тебя. Кто, если не ты? Ведь ты с молодых лет работаешь здесь, узнал, полюбил эту природу, сдружился с местными, — ответил я.

— Спасибо. Тому и быть, вступлю в комитет! – решительно взмахнул рукой мой русский друг, крепко пожал мне руку и одним рывком заводя мотор, умчался по зеркальной глади протоки. Глядя, как моторная лодка, рассекая гладкую поверхность, разбрасывает брызги влево и вправо, создавая радугу, я пожелал ему смелости, настойчивости в нелегком, полном опасностей стезе.

Доброй дороги, мой русский друг!

 

Перевод с якутского Степана Сивцева – Хамалга.

[1] Нучча – так называют якуты русских

[2] Хатыстах — Осетровый

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *