Альфред Кулачиков: За словом будет слово

Память

За словом будет слово…

«Нет ничего труднее,
чем завоевать репутацию художника».

Гюстав Курбе.

 

И необычным он предстал

Он никогда, нигде и ни у кого не просил деньги на жизнь. Жил, как мог, и как кормила земля. И всегда шёл к себе, испытывая себя. В Москве был одним из самых знаменитых стиляг, лидером «продвинутой» молодёжи.
Эдуард Волков учился хорошо в Московском государственном университете, выпускал студенческую юморную стенгазету. Посещал тусовки столичной богемы. Лично знал знаменитых и талантливых людей – члена Политбюро СССР, бывшего руководителя Норильского никелевого комбината Долгих, известного поэта Рождественского, международника Бовина, режиссера Розовского, джазиста Козлова и других. Порой бывал в джазовых клубах, играл в театральных спектаклях, выступал в поэтических диспутах. Всюду пробовал себя.
После окончания учебного заведения Волкову вручили редкий диплом литературного стилиста. С этим документом он мог не только писать и править материалы, но и доводить до читателей научные статьи и диссертации учёных.
Режиссёр Пётр Колбасин привёз из Москвы видеописьмо о жизни юбиляра Семёныча. И показал его в Доме печати Якутии. Так перед якутянами предстал молодёжкинец-«шестидесятник» Эдуард Волков в ореоле необычного человека и журналиста.

 

Родом из «Молодёжки»

«Шестидесятники» Сергей Окоёмов, Чагыл Мординов и Владимир Серкин пришли в «Молодёжь Якутии» первыми романтиками. И стали родом из «Молодёжки». Их называли журналистами от Бога. Они поднимали свою газету и свою романтику.
За ними «Молодёжкой» заболели Эдик Волков и Борис Васильев. Они жили в её доме и называли редакцию «конторой». Семёныч писал здесь свои лучшие рассказы и правил нас, а Боря создавал незабываемые плакаты и рисунки.
И было в вёрстах пол-России. И тяжкий путь художника к себе. Москва, Калмыцкая степь и морская рыбалка, Мурманск и Норильск, тайга и тундра Якутии. Всё от партийных изданий до молодёжной газеты.
Эдуард Волков начинал «Молодёжку» в шестидесятых годах и – навсегда. А Боря Васильев тоже давно связал себя с газетой. Оба жили «Молодёжкой» вместе до конца.
Меня с Семёнычем познакомил Чагыл Мординов в мартовских снегах Якутского парка культуры и отдыха. «Ну, Эдя, ведь ты, наверное, многое знаешь…», – произнёс Чага. «Да, с божьей помощью…», – ответил Эдик. Это «с божьей помощью…» стало своим в его журналистике. Оно не раз выручало и нас.
Я заметил: на портретных фотоснимках Эдик и Боря, как побратимы, снимались вместе. На коллективных – тоже рядом. И это говорило о большой дружбе. Стилист и художник были привержены друг к другу. Как бы тянулись к постижению своего дела.
Из командировок Семёныч привозил шедевры. Первый ложился на стол. И он говаривал: «Тип-топ». Что означало: «Всё в порядке». Через неделю – другой шедевр. Он тоже начинался с сильной фразы и завершался постижением. Вершилась преданность друзей к «Молодёжке».
Эдуард Волков и Борис Васильев даже одевались похоже. В каком-то художественном стиле. Тёмная полосатая рубашка со шнурком, стильные джинсы, чёрные туфли в лодочку и модное демисезонное пальто. В облике Семёныча с несгорающим взглядом был весь он – недосказанный художник.
А «Молодёжь Якутии» росла тиражом, читабельностью и смотребельностью. Стилист и художник жили своим преображением издания. Они вместе шли за постижением.
Волков представлялся псевдонимом – Тарагай Бёрё (Лысый Волк), иногда по журналистски – Семёнычем. А Боря просто – «художником». Оба порой смеялись и иронично подтрунивали над непостижимым. Они были честными и ранимыми. Работягами родом из «Молодёжки».

 

А всё-таки душа жива

После возвращения из Мирнинского района Эдуарда Волкова уволили на полгода. Его командировка стала настолько хрестоматийной, а депеша «В Айхале снег… Вышлите валенки» такой загадочной, что вызывала эмоции в никуда.
Семёныч сожалел, что оставил нас наедине с газетой. Переживал, как будто извинялся. И, молча, глядел на каждого. А думал душой, своими красками. В нём жило чувство постиженья того, что мы когда-нибудь ощутим его. Поймём тяжкий путь к себе недосказанного художника. За словом приходило слово…
Он что-то писал из сюжетов рассказов. Правил нас, читал газеты и молча курил за столом в Голубом зале «Молодёжки». Сердобольные женщины приносили ему бутерброды и чай из дома. Порой из «Севера» перепадали котлеты с гарниром в тассовских пакетах.
Потом он тоже где-то оставался и объявлялся. Мы как-то привыкли к таким бессрочным мукам. И про себя радовались его появлению. Снова в газете будут незабываемые «байки».
И всё-таки я его любил. За праведность и трудолюбие, за юмор и бродяжничество. За рассказы оттуда, из тишины, из него, из слов. Которые приходили к его душе.
К сожалению, я не слышал о якутских литературных совещаниях или художественных советах, на которых бы говорили об Эдуарде Волкове и Борисе Васильеве. О них умалчивали. Но почему?! Ведь Семёныч писал в «Молодёжке» хорошие материалы, а Боря создавал неповторимые плакаты и рисунки. Не зря же учреждены премии их имени за профессиональное мастерство. А республиканские газеты признали журналиста Волкова и художника Васильева лучшими. Они начинали «Молодёжку» из себя, из своего начала. Их энергия писания переходила в духовную. Люди как бы возвышались духом. И постигали себя.
В «Молодёжь Якутии» на работу приезжали разные журналисты. Москвичи, ленинградцы, киевляне, сибиряки и другие. Костяк же молодёжной газеты составляли местные кадры. А стилист в Якутии был один – Семёныч. Он стремился остаться верным своему делу. Ничем себя не выделял, но от природы был стойким.
Волков красиво танцевал и ретушировал фотоснимки, бурил скважины, рыбачил на море и умело плавал. Он проработал в «Молодёжке» дольше всех. Правил многих, поднимал журналистов нескольких поколений.
Когда оставался один с газетой, вздыхал по одиночеству, которое когда-то всё равно приходит к людям. Как-то грустно он читал пронзительные строки: «Я почести воздаю одиночеству. Оно моё имя, оно моё отчество. Оно не обманет, оно не изменит, оно и без денег придёт в понедельник…»
У него слова и мысли складывались в неповторимый рассказ. Читались и запоминались надолго.

 

Журналистика – это жизнь

Всегда Семёныч сам отбирал слова в байку. Это пойдёт, а это – нет. С первого взгляда. Также требовательно он подходил и к начинающим газетчикам. «Есть огонь в глазах, неподдельный интерес к собеседнику, значит, будет журналистом», – говорил Эдик Волков. И создавал настоящую свободу творчеству.
Однажды стилист заметил: «Журналистика – это жизнь. Она не может быть побочным занятием. Иначе – это халтура».
Тогда его спросили: «А какая разница между литературным и газетным языками?» Семёныч ответил: «Надо стремиться к тому, чтобы они сходились. Всегда иметь чувство языка».
Он имел это чувство. И проникал в канву, в суть материала. Сам верно соединял мысли и выдавал нужный заголовок. Расположением заголовков, баек, врезок, рисунков и снимков привлекал читателей к главному в «Молодёжке». Словом, священнодействовал над газетными полосами.
Чувствовалось, что газета свёрстана мастером дела. Каждый макет писал, как байку. Начисто и точно. Верится, что в журналистику пришёл без иных занятий. Как всё-таки ответсек походил на стилиста и правщика. Для всех была одна жизнь – «Молодёжка».

 

«Признание»

Я приведу лишь два случая, которые так дороги мне. Однажды довелось написать очерк «Нам всем была нужна победа…» Семёныч прочитал его. И сказал, что я совершил «прыжок лосося». Тогда бытовало такое журналистское выражение о профессиональном достижении. Мне повезло. Я стал больше присматриваться к словам, к их воздействию на читателей. Понял, что Волков перед правкой думает над материалом, мыслями и заголовком. Помечает места, в которых надо слова усилить для акцента или убрать совсем. Байка становилась удобоваримой, читаемой, но «синенькой». Затем он доходчиво объяснял автору свою правку. И – в печать.
Помню: Семёныч сам писал неожиданные и философские стихи. И потому я ожидал его особого мнения о «Прикосновении» и «Признании». И стилист на одной «тишине» высказал его. «Прислушайтесь: «Весь замер я. Весь – на одном дыханьи. Ружьё не шелохнулось на плече…» Я верю в такую «тишину». «Её зари, её дыханья. Таких нежданных, как она». Без «тишины» не пришли бы такие пронзительные стихи», – таков был его вердикт.

 

Отрывки о Семёныче

Удивительно, но Семёныч интересовался жизнью и бичей, и докторов наук. В пивной или в тиши научного кабинета Академии. Читатели не раз видели его с собеседниками. Некоторые бичи и учёные знали Волкова в лицо.
Помню! Он любил песни. Подпевал и, бывало, дирижировал перед нашим хором. Вроде такт за тактом выводил свою, но похожую композицию. И слова звенели, напоминали что-то незабываемое.
Когда в «конторе» кто-то оживлённо рассказывал забавный случай, Волков поддерживал автора. Смеялся, всплёскивал руками. И вдруг, задыхаясь от смеха, хлопал себя по лбу и поворачивал ладошку вниз пальцами. Так он «уходил» в несбыточную людскую хохму. В самых разных, порой противоречивых, эмоциях. При этом глядел в глаза слушателю. И выражал своё то смешное, то тупое, то восхитительное состояние.
У Эдика Волкова были свои придуманные фразы. Понятная ближним «игон узе» вскоре стала расхожей в «конторе», она означала «ноги езу». Даже насквозь протезный курьер Геннадий Мухин шёл за трапезой в любую непогоду. Он молча исчезал и также безмолвно возвращался. Дальше всё проходило неслышно, как в недосказанном рассказе. Через кивки и жесты.
Как-то в редакцию газеты забрёл молодой автор. Он принёс три военных стихотворения. Я усомнился в авторстве их и решил дождаться Семёныча. Мы взяли в Республиканской библиотеке им. А.С. Пушкина несколько военных книг. В знаменитом сборнике Сергея Орлова были эти три произведения. «Автор» пришёл требовать за них авансом гонорар. Тогда Эдик Волков схватил его за шиворот. И пинками в зад попёр к калитке. Там ещё раз пнул и хрипло пригрозил: «Сволочь! Сюда больше – не приходи».

 

Надо стоять до конца

Много печальных минут пришлось пережить Волкову. За наши несуразные слова и байки. Какая-то самоуверенная девушка на высокой ноте отстаивала свой материал. Ответсек что-то кричал посреди редакции «Молодёжи Якутии». Его речь была совсем непонятной. Толпились обрывки фраз, недосягаемые даже для привычного уха. Он стоял с ворохом бумаг и выпученными глазами, брызгал слюной, дрожащим пальцем тыкал в девушкину байку. И весь дрожал. «Если ты, если ты не поймёшь меня – то уходи», – простонал Семёныч. Девушка что-то гневное прокричала прямо в лицо ответсека. Тогда он яростно швырнул её материал ей же под ноги. И обвёл нас безмолвным, несгорающим взглядом. Мы тоже молчали…
И я подумал, что в этой ситуации поступил бы тоже жёстко. Ради газеты.
Ведь слово журналисту достаётся тяжело. Оно не продаётся и не покупается. За него надо стоять до конца. Так же отверженно, как Семёныч.
Девушка поняла ответсека. И тихо извинилась: «Волков в словах прав. Надо нам ценить его!»

 

Постигая постижение

Он начинал свой рассказ с сильной фразы стилиста. К ней шёл всегда, как к своей возможности. И когда прошёл пол-России. И когда на нас смотрел несгорающим взглядом. И когда правил наши байки. Его душа, как сказал талантливый поэт Сергей Орлов, не заросла «житейской муравой». Каждому он желал удачи, каждого хотел подвигнуть к газете. И уходил, чтобы вернуться к недосказанному рассказу. Дойти – художником. Его слова точно передавали людские судьбы. Они жили незабываемо. И несли себя в журналистику. Постигали постижение жизни. Как несгорающая душа Семёныча…

Альфред Кулачиков,
ветеран журналистики

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *