Барон Тизенгаузен – последний губернатор Якутской области

«Не судите, и не будете судимы;

не осуждайте, и не будете осуждены;

прощайте, и прощены будете».

Лука 6,37

 

…2 марта 1917 года император Николай II отрекся от российского престола и власть перешла к, образованному эсерами, Временному правительству во главе с председателем Совета министров Г.Е. Львовым.

Сообщения из газет

 

Те, кому довелось присутствовать тем роковым днем, 2 марта 1917 года в вагоне царского поезда, стоящего в Пскове, едва ли догадывались, что дата отречения Николая II от престола не только завершала собой период очередного царствования, но и отверзла врата новому миру, страшному и беспощадному. В его кровавом водовороте, уничтожившем династию, правящую на протяжении трех веков, суждено было исчезнуть всем жизненным устоям, сложившимся за тысячелетнюю историю России и в омуте братоубийственной гражданской войны погибнуть миллионам жизней…

Историк Э. Радзинский

 

…г. Якутск. 2 марта 1917 года.

На письменный стол и.о. губернатора Якутской области, статского советника, барона Дмитрия Орестовича Тизенгаузена поступило официальное телеграфное сообщение из Иркутска о Февральской революции в Петрограде, отречении императора Николая II от престола и образовании Временного правительства до созыва Всероссийского Учредительного Собрания.

От этого известия потомок ливонской рыцарской ветви Эрла испытал не просто шок, а глубокое потрясение…

…В ночь на 3 марта по улицам г. Якутска полицией были расклеены объявления о запрещении всяких собраний и сборищ и о необходимости сохранения верности царскому строю.

4 марта, утром на стихийном народном митинге в Якутске был избран Якутский комитет общественной безопасности (ЯКОБ) из представителей различных сословий, политических партий и общественных организаций. Новый орган власти обратился к народу с заявлением, что он является единственным представителем Временного правительства до выборов в Учредительное собрание.

Ночью с 4 на 5 марта делегация ЯКОБ, в основном эсеры, во главе с председателем, большевиком Г.И. Петровским, явилась на совещание чиновников царской власти и в ультимативной форме потребовала от и.о. губернатора

Д.О. Тизенгаузена передачи власти ЯКОБ и предупредила, что в случае отказа они будут арестованы.

5 марта на народное городское собрание граждан прибыли и.о. губернатора барон Д. Тизенгаузен и полицмейстер г. Якутска, заместитель атамана Якутского казачьего полка, численностью 350 сабель, подъесаул И.А. Рубцов и заявили: «что во избежание кровопролития передают власть ЯКОБ».

Начальник военного гарнизона г. Якутска полковник Попов и делегация солдат и офицеров тоже заявили о согласовании своих действий с новой властью.

На общем собрании командир гарнизона сказал по-военному, кратко и четко: «мы солдаты и офицеры остаемся верны присяге, воинскому долгу и призваны защищать Российское государство от внешних врагов, но не воевать со своим народом…»

11 марта 1917 г. вышло постановление Временного правительства «Об упразднении департамента полиции». В связи с этим ЯКОБ объявил об амнистии всех уголовных ссыльнопоселенцев.

В Якутске были выпущены «под честное слово» даже рецидивисты. Уровень преступности резко возрос.

В марте–апреле 1917 г. по Якутску прошла волна краж. Люди боялись вечером выходить на улицы. Вновь созданная милиция, не обеспеченная подготовленными кадрами, была бессильна что-либо сделать против творящегося беспредела.

А.А. Калашников. «Якутия. Хроника, факты, события: 1917–1953 г.»

 

Меня всегда интересовала история дореволюционной Якутии и ее замечательных граждан, оставивших неизгладимый и добрый след в людской памяти.

В 2000 году в Национальном архиве РС(Я) я разыскал ряд документов о выдающемся якутском губернаторе И.И. Крафте, о последнем полицмейстере г. Якутска И.А. Рубцове, отличавшийся необычайной честностью, скромностью, высочайшим профессионализмом, своей неподкупностью и которого большевики расстреляли в 1919 году.

У заместителя атамана Якутского казачьего полка Рубцова Ильи Александровича (1876 г.р.) осталась вдова Серафима, дочь поверенного в делах купцов Громовых олекминского купца Киренского Василия Константиновича и двое сыновей: Иннокентий (1901 г.р.) и Виктор (1906 г.р.).

О бароне Д.О. Тизенгаузене в архиве было всего несколько документов в том числе и его неполный послужной список:

Дмитрий Орестович Тизенгаузен, барон, потомственный дворянин, русский. православный, родился в Санкт-Петербурге 13 марта 1872 года (по старому стилю).

5 лет учился в элитном петербургском Павловском кадетском корпусе и 6 лет в престижном Михайловском артиллерийском училище. Далее военная служба. После отставки окончил в 1897 г. физико-математический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Затем продолжил образование во Франции.

После возвращения в Россию был непременным членом псковского губернского присутствия (10.03. 1910 — 28.05. 1912 г.)

С 28 мая 1912 г. был назначен Оренбургским вице-губернатором.

С 5 августа 1914 г по 5 января 1916 г. был Вятским вице-губернатором. После чего переведен вице-губернатором в Якутскую область. Курировал экономические и финансовые вопросы.

В декабре 1916 г. последовал указ императора Николая II о переводе его вице-губернатором в Томскую губернию, однако в связи с увольнением по болезни в январе 1917 года якутского губернатора Р.Э. Витте, Тизенгаузен был оставлен временно исполняющим должность якутского губернатора.

5 марта 1917 г. якутский губернатор Д. Тизенгаузен был вынужден сложить полномочия, передать власть ЯКОБ и выехал с семьей из Якутска в Санкт-Петербург.

 

Больше о нем в якутском архиве не было никаких сведений.

 

В 2002 году после выхода на пенсию наша семья переехала из Якутска в Санкт-Петербург, где я продолжил свои изыскания в Российском Государственном историческом архиве и получил допуск в библиотеку Российской Академии наук, в которой хранятся древние акты и книги по истории развития Российского государства.

Здесь мне посчастливилось найти важные документы о жизни и службе якутского губернатора И.И. Крафта и о месте его захоронения в 1914 г. в с. Никандрово Новгородской губернии.

По инициативе Постпредства РС(Я) в Санкт-Петербурге и помощи мэрии г. Якутска, 15 декабря 2009 года в с. Никандрово был установлен памятник почетному гражданину г. Якутска, губернатору Якутской области Иван Ивановичу Крафту.

 

…Судьба барона Д.О. Тизенгаузена продолжала меня волновать.

В архивах и музеях Санкт-Петербурга я пытался найти о нем хоть какие-либо сведения, тем более в истории Российского государства фамилия Тизенгаузен довольно известная.

В конце концов мне удалось кое-что узнать об этой рыцарской династии и о трагической жизни Д.О. Тизенгаузена и его семьи.

Тизенгаузены (нем. Tiesenhausen) – древний немецко-балтийский графский и баронский род.

Энгельберт Тизенгаузен (впервые упоминается в 1338 г) – рыцарь, владелец Эрлы и Кокенгузена, богатейший вассал рижского архиепископа.

17 августа 1342 года посещал папский двор в Авиньоне.

Барон Тизенгаузен, Иван Андреевич – (1745–1789) – обер-гофмейстер императрицы Екатерины II, действительный тайный советник (1799 г.).

Граф Тизенгаузен Фердинанд (Федор) (1782–1805) – подполковник, флигель-адъютант императора Александра I, убит в бою 1805 г.

Похоронен в Домской церкви г. Таллина.

Герой Аустерлица, Фердинанд Иванович послужил для Л.Н. Толстого прототипом князя Андрея Волконского. Современники называли его личностью легендарной, человеком отчаянной храбрости, которого уважали не только штабные офицеры, но и солдаты. И именно о нем Наполеон, свидетель его гибели в бою со знаменем в руках, сказал эти слова: «Вот прекрасная смерть!» – как признание мужества и доблести противника.

У Федора Тизенгаузена осталась его вдова Елизавета Михайловна Голенищева-Кутузова – дочь фельдмаршала Кутузова и две дочери: Дарья и Екатерина.

Одна дочь – графиня Дарья Федоровна Фикельмон (1804–1863) – известная как Долли Фикельмон, хозяйка петербургского салона и автор светского дневника, содержащего подробности дуэли и смерти Пушкина, была замужем за австрийским послом в России Шарлем Луи Фикельмоном.

Другая дочь – графиня Тизенгаузен, Екатерина Федоровна (1803–1888) – была камер-фрейлиной при трех императрицах; кавалерственная дама ордена Св. Екатерины.

Очень была дружна с женой Николая I, императрицей Александрой Федоровной у которой было семеро детей.

Вот что пишет в своем дневнике императрица Александра Федоровна: «Графиня, камер-фрейлина (1833 г.) проживала в Зимнем дворце. Это было доброе существо с невинными претензиями на роль умной женщины… Няня Тизенгаузен очень хорошо умеет ходить за (царскими) детьми, любит их, умеет с ними говорить, мягка, терпелива, аккуратна и усердна. На нее можно положиться, что так редко при дворе».

 

Якутский губернатор Дмитрий Орестович Тизенгаузен, статский советник, племянник Н.А. Римского-Корсакова, происходил из баронского рода Тизенгаузен: отец – барон Эрнст (Орест) Константинович Тизенгаузен (1821–1881) окончил в Петербурге Павловский кадетский корпус и дослужился до чина генерал-майора, находясь на службе в Главном управлении путей сообщения, был женат на Елене Николаевне Пургольд.

В своем имении Торма (в 100 км. от Санкт-Петербурга) организовал образцовое сельское хозяйство.

Имел семерых сыновей.

Младшая сестра матери – Надежда Николаевна Пургольд была замужем за композитором Н.А. Римским-Корсаковым.

В 1899 году барон Дмитрий Орестович Тизенгаузен был повенчан с Зинаидой Петровной Вейнер (1877 г.р.). Отец ее Петр Петрович был действительным тайным советником и умер в 1904 году. Родители невесты долго не соглашались на этот брак, и все наводили справки о происхождении жениха и об его состоянии, но после долгих уговоров, наконец все-таки благословили.

«По рассказам Зинаиды Петровны, свадьба была великолепной, а после было свадебное путешествие в Венецию» – сообщает ее родственница, петербурженка Анастасия Темникова, прадедушка которой был родным братом Дмитрия Орестовича.

По возвращении молодожены проживали в Питере на улице Чайковского в доме, часть которого была свадебным приданным Зинаиды Петровны. Также пребывали в родовом имении Тизенгаузен Торма под Ямбургом (Кингисепп).

Все, что происходило в личной жизни Д.О. Тизенгаузена после большевистского переворота, представляет типичную картину краха российской интеллигенции.

В сущности, люди подобные Тизенгаузену, были обречены. Но в то же время многие, кто оставался на родине в момент ее катастрофы, сохраняли надежду на скорое прекращение хаоса и безумных преследований.

Возвратившись после революции с семьей из Якутска в родной Петербург (тогда уже Петроград), в котором вместе со старым режимом исчезли даже внешние признаки былого благополучия столицы, Дмитрий Орестович, перешел на положение простого обывателя; перебивался случайными заработками, некоторое время работал в химической лаборатории, занимался воспитанием и домашним образованием своих детей, которых в семье было уже пятеро: Елена (1900–1942), Андрей (1901–1996), Эрнест (1905–1937), Алексей (1909–1970), Владимир (1912–1941).

В августе 1919 года, в разгар гражданской войны, ему пришлось вновь выехать в Сибирь. Причиной для столь рискованного путешествия в охваченный пожаром регион, как сообщал позднее чекистами арестованный Дмитрий Орестович, стала семейная проблем. Незадолго до свержения власти большевиков в Сибири жена Тизенгаузена выехала в Тобольск, чтобы навестить заболевшую мать.

Вскоре однако власть большевиков в Сибири пала, образовался Восточный фронт, и связь с женой была потеряна. В надежде разыскать пропавшую супругу Дмитрий Орестович выехал в Тобольск. Прибыв на место, он обнаружил, что жена вместе с другими беженцами отправились дальше на восток и барон выехал в Омск, где наконец-то отыскал свою любимую.

Таким образом, он оказался в самой гуще происходивших событий в Сибири. Как бывший государственный сановник, имеющий определенный опыт и авторитет и не замешанный к тому же в связях с большевиками, он стал получать разные предложения от местных «правительств».

Осенью 1919 г. Омское правительство назначило его уполномоченным по урегулированию конфликтов между военными властями и населением в район Оренбургской армии. Но в этой должности Дмитрий Орестович не пробыл и одного дня, так как внезапно началось отступление колчаковской армии на восток.

Вместе с частью эвакуированных войск Д. Тизенгаузен попал в Монголию, в зону контроля армии барона Унгерна. Стремясь привлечь Дмитрия Орестовича к сотрудничеству, Унгерн стал предлагать ему должность и финансовую поддержку. В своих показаниях на следствии в ЧК Дмитрий Орестович писал: «Его симпатии ко мне были вызваны исключительно моей фамилией. Я лично с ним никаких дел не имел и избегал с ним всякого общения, сохраняя все же хорошие отношения, чтобы этим быть полезным гражданам в случае, когда им грозит какая-либо опасность. Но все его предложения относительно занятия какого-либо поста у него, на субсидирование меня деньгами я категорически отказывался, находя несоответствующим моим взглядам и достоинству службу у Унгерна».

Эти «хорошие отношения» позволили Д. Тизенгаузену спасти несколько еврейских семей беженцев: А. Мариупольского, доктора Гауэра, Барановского, Лаврова, Витте и некоторых других пленников белого генерала Унгерна.

16 сентября 1921 года в Угре Тизенгаузен был арестован чекистами 35-й советской дивизии и доставлен в Иркутск вместе с пятью другими задержанными беженцами. Спустя два с половиной месяца 9 декабря 1921 года коллегия Губчека под председательством М. Бермана вынесла ему приговор к расстрелу по нескольким пунктам обвинения: «содействие Унгерну в укреплении власти в Монголии, нелегальный переход полосы военных действий в 1919 году на сторону Колчака, переход при ликвидации Колчака в Китай и Монголию».

…Но исполнение приговора получило отсрочку. В конце сентября 1922 г. «дело Тизенгаузена» было передано из Иркутска в Новониколаевский губревтрибунал (Новосибирск) для дополнительного рассмотрения. Кроме того, активные меры для своего спасения принял и сам барон Тизенгаузен. Этот умный и мужественный человек, находясь в камере смертников, обратился за поддержкой к нескольким видным коммунистам – бывшим политическим ссыльным, с которыми у него в период пребывания в Якутске сложились вполне доброжелательные отношения. В трибунал вскоре поступило несколько показаний-ходатайств от влиятельных большевиков – Поплавко, Киселева, Ем. Ярославского. Но самым важным и располагающим к обвиняемому было обращение Председателя ЦИК Украины Г.И. Петровского, бывшего председателя ЯКОБ в Якутии в 1917 году.

 

Архивная справка: Петровский Григорий Иванович родился 23 января 1878 г. в с. Печенеги Волчанского уезда Харьковской губернии в семье портного и прачки. Проучился два с половиной года в школе при Харьковской духовной семинарии.

С 11 лет работал в мостовых мастерских железной дороги, в 15 лет поступил на Брянский металлургический завод в Екатеринославе.

В 1897 г. примкнул к Екатеринославскому «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса», с 1898 г. член РСДРП.

В 1912 г. токарь мариупольского завода «Русский Провиданс» Петровский избран депутатом 1V Государственной Думы Российской империи.

В ноябре 1914 г. арестован и в феврале 1915 г. осужден к лишению всех прав состояния и высылке на вечное поселение в Туруханский край, в 1916 г переведен в Якутск, где проживал на ул. Полицейской (ныне ул. Ярославского, доме № 32/2.)

Освобожден после Февральской революции 1917 г.

4 марта 1917 г. избран председателем ЯКОБ в Якутской области.

Выехал из Якутии и направлен партией в Донбасс.

Возглавлял народный комиссариат внутренних дел РСФСР (1917–1918), стал одним из создателей ВЧК и рабоче-крестьянской милиции, являлся председателем Всеукраинского революционного комитета (1919–1920), одновременно Всеукраинского ЦИК (1919–1938) и ЦИК СССР (1922–1938). Кандидат в члены Политбюро ЦК (1926–1939).

В 1939 году подвергался критике за попустительство «врагам народа» из числа руководителей Украинской ССР. Был снят со всех постов и лишен работы.

Лишь в 1940 году его взяли на работу заместителем директора по хозяйственной части в Музей Революции. В этом ему помогли старые большевики, не согласные с политикой репрессий Сталина.

После смерти Сталина Петровский вновь стал принимать участие в общественной деятельности. Был почетным гостем ХХ съезда КПСС.

Петровский Г.И умер в 1958 г., похоронен в Москве на Красной площади у Кремлевской стены.

Семья. Первая жена Доминика Федоровна. Дети: Леонид Петровский (1897–1941) – советский военачальник, генерал-лейтенант. Перед Великой Отечественной войной исключен из партии. Командуя корпусом погиб в бою. Дочь Ольга.

Петр Петровский (1899–1941) советский партийный и государственный деятель, расстрелян НКВД. Сын Леонид.

Антонина Петровская (Загер) (1905–1968) – замужем за Юрием Коцюбинским (репрессирован в 1937 г.). Сын Олег Коцубинский (1923–1980) – доктор технических наук.

Вторично вышла замуж за партийного работника Саломона Акимовича Загера (репрессирован в 1937 г.). Дочь Ирина Загер.

Вторая жена Петровского Г.И. Александра Михайловна Слиткова.

 

…Учитывая эти обстоятельства, особенно ходатайство Петровского Г.И. губернский суд (он заменил упраздненный трибунал) 17 июля 1923 г принял решение о прекращении преследования Д.О. Тизенгаузена.

С декабря 1923 года, после освобождения из двухлетнего заключения, Тизенгаузен поселился в Новониколаевске (Новосибирск) на ул. Московской, доме № 29, где ему было предоставлено место заведующего канцелярией Южно-Алтайского мельничного предприятия, а затем консультанта по финансово-экономическим вопросам в окраине.

В 1923 г. Новосибирск к нему приехала его верная жена с детьми, готовая разделить с ним все тяготы жизни.

…В середине 1920-ых годов по воле судьбы значительная группа представителей старой российской интеллигенции, включая также Д.О. Тизенгаузена, оказалась в Новосибирске. Несмотря на различие в происхождении, взглядах, квалификации и прочих личных качеств, жизнь и карьера каждого из этих «бывших» приобрела теперь заурядные формы, свойственные большинству городских обывателей.

К некоторым из них была проявлена благосклонность, советская власть предоставила им возможность служить в государственных учреждениях, полагая, что их образование и профессиональный опыт могут быть полезны для «дела социалистического строительства». Вполне естественно, что через некоторое время эти люди смогли найти друг друга и организовались как местное «общество» с постоянными встречами «узким кругом» и творческим времяпровождением.

«Общество» состояло в основном из бывших дворян, кадровых военных, чиновников и профессоров, служивших на советской службе или имевших частную практику.

Регулярные собрания, которые обычно проходили по субботам на квартире врача Натальи Александровны Щукиной, посещали бывший генерал, военный профессор В.Г. Болдырев, барон Д.О. Тизенгаузен, профессор Н.А. Збаровский, бывший сотрудник Приморского правительства Н.Б. Колюбакин, граф А.Д. Апраксин, князь С.П. Волконский, офицер П.В. Бражников и некоторые другие.

«Сначала – чай, потом кто-нибудь пел, играл на скрипке или пианино; иногда читали вслух произведения Шишкова», – писал в своих показаниях П.В. Бражников, арестованный ОГПУ.

Некоторые встречи и беседы скрашивались приглашениями заезжих артистов «общим застольем с традиционными для таких встреч разговорами на «политические темы».

Еще одним занятием встречавшихся, было чтение рассказов постоянного участника «общества» барона Д.О. Тизенгаузена. По долгу службы Дмитрий Орестович довольно часто выезжал в отдаленные районы Сибирского края и как опытный наблюдатель фиксировал многие любопытные явления и факты из жизни «новой Сибири». Имея определенные литературные способности, он записывал свои наблюдения в форме небольших рассказов, а затем прочитывал их своим друзьям по вечерам. Вскоре, однако, путевые заметки оказались в руках ОГПУ и барон вместе с друзьями очутился за решеткой. Именно эти рассказы, попавшие в поле зрения ОГПУ, стали по сути основной причиной для обвинения участников встреч в «антисоветской деятельности и организации антисоветской группы».

Записки барона Д. Тизенгаузена, хранящиеся в архиве ФСБ Новосибирской области, представляют собой редкую и интересную архивную находку. Они дают богатую информацию для оценки советской действительности 20-ых годов в сибирской глубинке. Детальная передача особенностей быта, поведения, языка и настроения крестьян придает запискам Тизенгаузена значение ценного мемуарного источника.

Из уцелевших и дошедших до нашего времени «Записок Тизенгаузена», ниже публикуем лишь несколько ярких рассказов, запечатлевших картину быта и нравов сибирской деревни при переходе ее от традиционного уклада к советскому устройству.

…15 июля 1927 года в Новосибирске Д.О. Тизенгаузен был вновь арестован. При обыске обнаружено: разная переписка и 2 экземпляра анализа экономического обзора Новониколаевской губернии.

В Новосибирском архиве имеется Постановление о предъявлении ему обвинения 1927 г., июня 18 дня:

«Я, уполномоченный КРО ПП ОГПУ по Сибкраю Шульдаль, рассмотрел следственное производство по делу № 1228.

С первой половины 1926 года, по инициативе практикующей в г. Новосибирске женщины-врача гр. Щукиной образовалась группа из числа бывших видных работников царского строя и антисоветски настроенного слоя интеллигенции. Означенная группировка, имея своей целью объединение враждебного существующему социальному порядку элемента, маскировала свою сущность систематически устраиваемыми упомянутой выше гр. Щукиной по субботам «вечерами». Характер этих «вечеров», прикрытый обычным угощением, выпивкой, концертными номерами по существу являлся определенно антисоветским; подвергались злостной тенденциозной критике мероприятия и деятельность Соввласти, читались литературные произведения участников группировки явно контрреволюционного содержания, обсуждались текущие политические события в плоскости ожидаемого скорого и несомненного падения Власти Советов, открыто восхвалялась преступная деятельность зарубежных монархических организаций и их руководителей, выражалось сочувствие предполагаемому вооруженному нападению на СССР иностранных держав и готовность оказать им в том всемерное содействие.

К числу активных членов группировки принадлежит житель гор. Новосибирска гр. Тизенгаузен Дмитрий Орестович, лично принимавший участие во всех описанных выше фактах преступной деятельности таковой.

На основании изложенного и руководствуясь ст. 128 УПК постановил: привлечь гр. Тизенгаузена Д.О. в качестве обвиняемого, предъявив ему обвинение по признакам ст. 58–5 УК.

Уполномоченный (Шульдаль)».

Коллегией ОГПУ по делу № 1228 ему был вынесен приговор: «трем годам ссылки в Сибирь. По отбытии срока наказания Д.О. Тизенгаузена лишить права проживания в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове н/Д».

 

В архиве Новосибирской области сохранились два его заявления на имя следователя Шульдаля.

29 июня 1927 года он пишет: «Прошу Вас вызвать меня сегодня для дачи показаний по моему делу. Д. Тизенгаузен. Камера №3».

И второе заявление, от 11 июля того же года, тому же Шульдалю: «12 июля исполнится 4 недели со дня моего ареста. Не имея никакого занятия, дела или работы, прошу Вашего разрешения иметь в заключении акварельные краски и необходимые принадлежности к ним (кисти, угольки, резинку и пр.) Д. Тигенгаузен 11.07.1927 г.».

Этот странный, но сильный духом человек, одаренный не только литературными, но и художественными способностями, в совершенстве владевший итальянским, английским и французским языками, стоящий на краю пропасти, и уже 10 лет не принадлежащий самому себе, а людям в красных погонах, которые по своему усмотрению и взглядам распоряжались его судьбой – он даже в тюрьме все еще не потерял вкуса к жизни…

В документах архива не указано получил ли он краски, кисти и угольки и имел ли возможность скрасить свое пребывание в камере № 3 живописью. Но об это мы видимо не узнаем уже никогда…

В ссылку Дмитрий Орестович Тизенгаузен был направлен в Красноярск. Здесь он работал экономистом-плановиком в краевой конторе «Главконсерв».

В это непростое время к нему в Красноярск приезжает его жена с детьми.

12.11.1929 года РСО ПП ОГПУ сообщает, что «административно-ссыльный Д.О. Тизенгаузен от ссылки освобожден и выбыл к избранному месту жительства г. Канск».

В июне 1937 г. Д.О. Тизенгаузена арестовали в последний раз…

…Уже в  октябре 1937 г. тройка УНКВД по Красноярскому краю во второй раз вынесла ему смертный приговор (дело № 4435).

…26 октября в 24 часа 1937 г. Д.О. Тизенгаузен был расстрелян.

В этот же день в Красноярске (дело № 04801) был казнен и его 35-летний сын Эрнест (Орест) Дмитриевич Тизенгаузен, уроженец г. Кингисеппа Ленинградской области, одаренный музыкант-пианист, имевший литературные способности, как и его отец. До ареста работал в Красноярске заведующим физико-математическим отделом в институте повышения квалификации.

Место их погребений в документах не указано.

Вечная им память!

 

Репрессиям подверглась вся семья Дмитрия Орестовича.

Его жена, баронесса Зинаида Петровна Тизенгаузен (1877 г.р.), тоже арестовывалась в 1919 и в 1927 гг. По сообщению той же Анастасии Темниковой, ее допрашивал сам Дзержинский.

…Ее дважды выводили на расстрел. Но не расстреляли и даже почему-то отпустили вовсе. Все ее имущество было реквизировано и, прожив немного в Петрограде, эта мужественная, красивая и стройная дама с совершенно седыми волосами с маленькими детьми, Алексеем и Владимиром, спасая их от голода, одна отправилась в Среднюю Азию в г. Самарканд.

После Самарканда они вернулись в Россию и поселились в Твери (тогда г. Калинин), где Зинаида Петровна преподавала в университете на кафедре иностранных языков, поскольку владела несколькими европейскими языками.

В 1923 году она приехала с семьей в Новосибирск, к месту ссылки мужа.

В конце жизни, после смерти «вождя всех народов» в 1953 году Зинаида Петровна уехала в г. Волжский, где тогда проживал ее сын Алексей.

Баронесса Тизенгаузен З.П. прожила тяжелую, трагическую жизнь и умерла в 1968 году на 91 году, пережив расстрел мужа и смерть троих детей…

Светлая ей память!

…Драматично сложилась судьба старшей дочери Дмитрия Орестовича, Елены (Мясниковой), которая была замужем. Она и ее сын Петр погибли в Ленинграде в блокаду 41-го года, причем Елена умерла от голода, а Петр – при попытке эвакуироваться на барже по Ладожскому озеру.

…До берега беззащитная баржа, переполненная женщинами с детьми, не доплыла, так как была атакована немецким бомбардировщиком.

Биография второго сына Дмитрия Орестовича также трагична.

Владимир Дмитриевич Тизенгаузен, 1912 года рождения, учился на физматфакультете Екатеринбургского университета три года. Потом его отчислили из-за «плохого происхождения». Он также не смог окончить Литературный институт имени Горького, где тоже проучился три года- но это уже из-за войны.

Нет, он не воевал. Его просто арестовали в сентябре 1941 года по приказу Сталина, (в связи с высылкой немцев, а он числился таковым по паспорту и по фамилии матери) переправили в Самару, оттуда в г. Куйбышев, где он был расстрелян в декабре 1941 года без предъявления обвинений.

Нелегкой была судьба еще одного сына Тизенгаузена – Алексея Дмитриевича. Из-за «дворянского происхождения» на работу его не брали. И он вынужден был подрабатывать, давая уроки танцев.

В 1937 году он женился на Анне Семеновне Краснополиной, и у них рождается дочь Наталья.

Алексея Дмитриевича Тизенгаузена арестовывали несколько раз.

В очередной раз в 1940 г. его отправили на поселение в Нижний Тагил, куда к нему приехала в 1945 году его жена.

Здесь в Нижнем Тагиле родился его сын Владимир. После освобождения семья уезжает в Калининград, где рождается дочь Елена.

И тут он вновь арестован, и отправлен в лагерь на строительство Волжской ГЭС. (г. Волжский Волгоградской области).

В 1953 году, после смерти Сталина, заключенных амнистировали и выпустили на свободу, но Алексей Дмитриевич так и остался с семьей жить в г. Волжском, куда приехала в последние годы жизни и его мать. Умер в 1970 году.

Более счастливо сложилась судьба другого сына барона – Андрея Дмитриевича Тизенгаузена, и походила она на приключенческий роман.

Совсем юным он служил кадетом в армии Врангеля в Крыму, и в 1918 году попал с остатками армии в Грецию, откуда с помощью родственников отца сумел перебраться в Бельгию, где закончил университет в Брюсселе с золотой медалью по специальности «энергетик». Поступил на работу в Компанию по управлению гидростанциями в Конго проработал на одном месте 30 лет – в 1966 году вышел на пенсию.

В конце жизни Андрей Дмитриевич Тизенгаузен не раз бывал в СССР и в перестроечной России. Умер в Париже в 1996 году.

Его дочь Елена Андреевна замужем за русским, Куприяновым, живет в Париже, мать троих дочерей.

Несколько братьев Дмитрия Орестовича Тизенгаузена эмигрировали из России в 1919–1920 гг. Потомки их ныне живут в Англии, Германии, Париже.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Уважаемые земляки! Вашему вниманию предлагаются «Записки барона Д.О. Тизенгаузена», написанные талантливым человеком, отразившим реальную действительность того непростого времени и которые послужили обвинением для последнего губернатора Якутской области «в антисоветской контрреволюционной деятельности» и поводом для его расстрела…

А ведь этот неординарный и умный человек 5 марта 1917 года взял на себя огромную ответственность за судьбу якутских граждан – без крови передал власть ЯКОБУ, тем самым практически предотвратил начало гражданской войны в Якутии…

Мы должны знать подлинную историю своего государства, какой бы не приглядной она не была, для того, чтобы впредь не повторять страшных ошибок предыдущих поколений и обязаны вывести из забвения имена выдающихся граждан нашей Якутии, к которым несомненно относиться последний губернатор Якутской области Дмитрий Орестович Тизенгаузен.

Он это право заслужил своей короткой, но яркой жизнью!

 

Записки Барона Тизенгаузена

 

День Парижской Коммуны

18-го марта, в день «парижской коммуны», я был в большом селе, центре района. Так как работа была у меня срочная, то договорился со служащими и председателем РИКа работать в этот день с утра, а вечером праздновать. Главной причиной не останавливать начатую работу послужила надвигающаяся распутица, которая могла меня отрезать от других районов, куда я должен был ехать. Все это понимали, а потому с охотой согласились работать 18 марта. Приступили с утра к работе, но не прошло и двух часов, как местком пришел и снял всех с работы. «Сегодня великий день, а потому всякий трудящийся должен веселиться и праздновать», – говорил он. Служащие стали робко возражать, я также пытался доказывать значение и срочность бюджетной работы, указывал на опасность передвижения в распутицу. Но местком был неумолим. Чувствуя, что далее пойдут разговоры на «контрреволюционные» темы, я смирился и мы разошлись.

Выходя из райисполкома, я столкнулся с крестьянами, приехавшими издалека в РИК по делам и недоумевавшими, почему у дверей РИКа вывешен двухсаженный красный флаг.

– А пошто энто-то висит? – спрашивали они меня, указывая на флаг. Я объяснил, что сегодня праздник «парижской коммуны».

– Да нам-то что? Пущай коммуния и празднует, а мы – христиане! Ишь ведь, дело-то како! 30 верст по эфтакой дороге прокатили и занапраслину! Чаво же таперича делать-то? Индо ждать что ли здеся и к Сидорычу пойтить, индо ехать домой?, – говорили они, почесывая затылки. – Ну и коммуния, прости Господи!

Я посоветовал не гонять по такой дороге лишний раз лошадей и переночевать у Сидорыча. К сожалению, мой совет пришелся по вкусу, так как у Сидорыча, по словам мужиков, беспременно должна быть самогонка, что к «маслянке» он наварил 30 ведер.

– Так вот оно что! — говорил рыжий мужичонка, – Таперича, знамо дело, опять загуляем до понедельничка! (Была пятница). Чем мы хуже? И мы справим ихнюю коммунию, спаси Боже!

Я пошел на квартиру, где ночевал. Там сынишка ямщика, парнишка лет 15-16-ти, только что вернулся из школы крестьянской молодежи, где слушал доклад о парижской коммуне. Я стал расспрашивать его, о чем и что говорили? Не знаю, докладчик ли был плох, или мой парнишка мало понял, но только из всего, что он слышал, у него сложилось впечатление, что Марат и Робеспьер – все равно что Ленин; разница в том, что тех затерли попы и буржуи, а Ленина не смогли одолеть. На мой вопрос, где находится Париж, парнишка решительно и смело ответил, что точно сказать не может, но знает, что Париж – в России, около Крыма, где французы и англичане живут. Парнишка окончил школу II-ой ступени и теперь готовится стать сельским агрономом.

Никаких шествий и процессий в этот день я не видал, но знаю, что в трех школах, в избе-читальне, в народном доме и в различных кружках были лекции и доклады на ту же тему. Присутствовали только дети и подростки. Крестьяне работали, как всегда, и конечно, думали, что их дети обучаются в школе наукам и грамоте, как в обычный школьный день.

Около шести часов вечера по домам начали ходить комсомольцы, приглашая обязательно посетить вечером кино-передвижку. Стоимость билета – 10–20 копеек. Картина назвалась «Халтурин». Одна баба упорно отстаивала свои законные права – ухода за больным ребенком; но радушные комсомольцы все же настойчиво требовали посещения кино, доказывая, что знать «жизнь Халтурина» должен всякий сознательный крестьянин. Хозяин сидел на лавке, слушал и тупо молчал. Наконец, он не вытерпел и твердым глухим голосом сказал:

– Ступайте-ка, молодчики, подобру-поздорову! Отвяжитесь! Чаво понужаете! Без вас знаем чаво нам надоть!

«Молодчики» сразу, без возражений, удалились, но из сеней слышны были угрозы:

– «Записать его! Третий раз отказывается, сволочь! Контрреволюция проклятая! Сообщить в ячейку, там тебе покажут такую картину, что не рад будешь!

А в избе в это время под крик больного младенца баба ругала своего мужика за то, что тот не заплатил 20 копеек:

– Ты про дядю Исая забыл, дурья твоя голова? Он тоже все не ходил, не ходил, а потом засадили его за кражу лошади. А какой он конокрад, хромый, еле ноги волочил и к лошади-то подойти боялся? Уж ты заплати, касатик, 20-то копеек, а там и не ходи; Митьку пошли!

– Врешь, дура! И так налогов много! Нешто слыхано энто дело, штоб в киантру заставляли ходить? Я сегодня в церкву пойду, свечку справлю за Ильюшино здоровье! 40 копеек отдам, чтобы Господь его сохранил, да избавил нас, грешных, от киантров и комсомольцев! Спаси и помилуй! А ты: «отдай 20 копеек»! – Не отдам! Слышь ты, не отдам! Хоть зарежь — не отдам!

Голос захрипел, слезы душили его…

На другой день после «Халтурина» шла картина «Камергер его Величества». Утром, проходя в школу, я встретил мальчишек, которые выпрашивали копеек, чтобы набрать гривенник на кино.

22/III-1926 г.

с. Ужаниха.

 

Выборы в деревне

Немало времени отнимают у крестьян выборы. Конечно, выборы дело хорошее; отчего не выбирать? Но выбирать ежегодно, ежемесячно, еженедельно, хотя и приятно, но, к сожалению, доступно немногим, пожалуй, только бездельникам, а крестьянину, занятому работой, добыванием себе пропитания – недосуг!

– Пущай себе выбирают, коли делать-то им нечего, мы им не препятствуем, ихняя коммунья воля! Только нас-то уволь, оставь нас в покое, – говорил мне один степенный, средних лет мужик, – не мешай нам работать, да баб наших по выборам не таскай.

– Это что, выборы, – говорил другой , менее степенный, нервный крестьянин. – Ну ладно, выбрали им кого они просили, думаем отвяжутся! Так нет же, давай еще перевыборы делать. Ну для че, спрошу я тебя? Ведь мы согласны были на ихнее, нам-то ведь все едино кто из них будет править в сельсовете, да в РИКе; знаем, что пользы нам все едино никакой не будет! Понимаем и мы тоже, что платить им надо-ть, без эфтого не обойтись, потому ихняя власть. А кому из них платить – нам все единственно, видим ведь, что голытьба, голоштанники и работать не могут, а жрать-то надо-ть! Оставь ты только нас-то в покое, дай ты нам работать, не мешай нам! Так нет же, мало им эфтого, песьи дети, лодыри, на перевыборы, да опять на выборы гонят! И куды только, касатик ты мой, выбирать не заставляют, прости Господи! И в сполкомы, и в советы, и в комитеты, и в комиссии, и в секции каки-то, и в потребилию, и в кооперацию, да при школе, да при больнице, да при агрономии каки-то советы. И куды только не выбирали, сказать-то даже совестно, милицу так и ту даже выбирили. Не знаем сами и не понимаем, куды этто такое множество народу-то выбирать? Что за польза от эфтого выходит? По-нашему так только мешают работать учителям да дохтурам; они, сердешные, мечатся, мечатся и не знают кому надо-ть угождать, кому подчиняться – начальству аль приставленным к ним? Просто одна прокламация выходит! И жалко-то этто, и смешно!

– Да, плоха наша жисть стала, – говорил первый мужик. – Ранее что? Один раз в три года выбирали в волость старшину, да судей, да сельского. Так ведь не все же и шли на выборы, а малая только часть и знали кого выбирали, никто не приказывал, никто не указывал, никто не гонял, сами шли доброхотно. Выбирали кого хотели! И ведь, милый ты мой, сраму-то не было, баб не таскали, да и парнишки не гуторили, не смели, молчали! Ведь подумать-то даже непристойно, а не то что слышать да видеть! Баба мне указчик? Да парнишка 17-ти лет?! Тьфу, ты, прости Господи, срам-то какой, касатик, подумай сам!.. А и то сказать, что они смыслят? Баба? Так она при своем деле – голова, при доме, при детях. А на выборах-то, что ей делать? Жалко даже совестно смотреть на нее!

И он стал сетовать на то, что баба и сама отлично понимает это и стыдится сама себя, но ничего не поделаешь, силой гонят. Недавно, рассказывал он, на перевыборах в сельсовет и комитет взаимопомощи пришли в избу и пригрозили бабе, что, если она не пойдет, арестуют ее. Обиднее же всего ему показалось то, что арестом грозили комсомольцы, самые пьющие, что ни наесть парни изо всей деревни, которые и пахать-то не умеют, а не то что другое что-либо делать.

Дорогой тоже мне рассказывал ямщик, что у них в деревне один бобыль согласился за два ведра самогона в десять комиссий поступить. Ну и выбрали его. Служит исправно, на каждое заседание ходит. Только после трех месяцев запросил еще два ведра.

– Не могу, – говорит, – силушки моей боле не хватат, уж оченно зазорно этто – дохтура и агрономию научать: совесть и у меня ведь есть, – говорит, – хоть какой ни на есть я бобыль, а тоже понимаю: не обессудьте, православные, прибавьте два ведра, авось совесть-то мою и залью.

И что же вы думаете? Положили мужички к Пасхе дать ему еще два ведра; жалко стало, да и самим дороже станет, как по комиссиям начнут таскать. Ямщик уверял меня, что после этих выборов коммуния от них отстала и даже считает их, мужичков, вполне сознательными и надежными.

Вот ещё тоже интересный случай.

В деревню прислали «ликвидатора» неграмотности для взрослых. Приехал парнишка лет 18-ти, комсомолец, конечно. Стал обходить дворы и приглашать учиться грамоте. Дело было осенью, досуг кое у кого был. Человек 20 стали ходить, думая научиться читать да писать. «Ликвидатор» тот час же приступил к занятиям. Начал читать лекции о Ленине, Марксе, о религии, да про то как надо пахать да сеять. Мужички походили – походили с неделю – да и порешили сделать выборы кому ходить к «ликвидатору», потому [что] стыдно даже стало за парнишку.

– Этто нас-то, — говорят, — учить как пахать? Да и в церкву не ходить?! Ишь ты, вострый какой! Нет, брат, врешь, ты спервоначалу научись работать, да семью накорми, а уж потом языком-то и лапочи! Пакосник этакий выискался. В церкву не ходи!! Да понимаешь ли ты сам-то, что мелешь? Чертов сын, комсомолия проклятая! «Треплеплёт», вот кто ты! Прости господи».

И выбрали со всего села 12 человек самых захудалых, лодырей да пьяниц, и назначили им по два раза в неделю три месяца ходить и слушать «ликвидатора».

– Пущай, – говорят, – походят; может, исправятся да опосля работать зачнут; а нет, так мы их еще в советы да в комиссию выберем.

Вот ведь до чего озлились! Выбранные струсили и стали посещать «ликвидатора»; ни одного дня не пропускали. Мне потом в райисполкоме председатель, разговорившись, хвастал, указывая на этот ликпункт, что посещаемость образцовая, усердие огромное и успехи большие. Полагает на будущий год увеличить число ликпунктов и в других деревнях, потому, говорит, польза большая, и мужики сами просят: открой, да открой!

Да! Вот это выборы были! Это от себя, от всего сердца, без всякого принуждения! И овцы целы, и волки сыты!

Мудрен и остроумен, как я погляжу, русский мужичок. Мало еще его знают. Крепко он держится за свои права, за свою самостоятельность! Трудно его обойти. Пожалуй, чего доброго, и большевички не выдержат экзамена, срежутся?

Поживем – увидим.

24/III – 26 г.

с. Ужаниха

 

Сельский бюджет

Сценка

– Митька, слыхал?

– Чаво слыхал?

– Чаво, чаво, дурья голова, Бюджель приехал.

– Какой Бюджель? Кто таков? Для чё?

– А я почём знаю, сказывали, что приехал, а кто таков будет — не знаю; а только сказывали нам будто седой, надо полагать – старый. Да вон глянь, кажись идет кто-то с председателем в сельсовет, должно быть ён?

– Ён и есть, мотри, мотри-ка, старый и есть, – а только высокий да тонкий. Ишь ты, Бюджель какой! А я так думаю, Сашка, что ён не смахивает на коммунию.

– Пойдем-ка глянем поближе чего будет-то. Да пойдем, чего уперся-то, не укусит!

Пошли… Дорогой к ним присоединилось несколько парней, мужики, бабы с ребятишками… Народу набралось много. Часть вошла в сельсовет, часть осталась на улице, в том числе и Митька с Сашкой.

– Скажи ты мне, миляга, по каким таким делам и откуль Бюджель приехал и что ему надоть у нас? – спрашивал корявый мужичонка в лаптях вышедшего из сельсовета Прохорыча.

– Откуль? Вестимо, из Новосибирска, только это не он Бюджель. Он говорит, что Бюджель он с собой привез по распоряжению губернского начальника. Не знаю, зачем не хочет его показать, а только все хвастит, что пользия от его будет большая! Послухаем, чего там лопочут, да попросим нам показать его.

В это время подъехал к сельсовету представитель РИКа. Прохорыч, Сашка, Митька и другие мужички обступили его и стали расспрашивать кто это такой приехал и по каким причинам хвастает, а не хочет показать Бюджеля.

– Сам сказывал, что привез, а только, говорит, опосля увидаете. Уж не обманщик ли какой из цирка?… В прошлом году тоже приезжал такой, наобещал всякого: и хвокусов и штуков разных, даже «глас вопиющего в пустыне» обещал показать, а не то что Бюджеля, и деньги уперед взял, а на деле вышел один обман: глупости какие-то достал, да из шапки трех пташек выпустил, а они опять ему в шапку прилетели. С тем и уехал. Эка невидаль! У нас голубев не только что в шапку, а и в губу загнать сколько хочешь можно, хоть 30 штук… Уж ты не допусти до обмана, упреди мужичков, чтобы деньги заранее не отдавали, а то опять ни с чем останутся!

– Что вы такое мелете, товарищи?! Это из Новосибирского ОкрФО приехали помогать строить бюджеты: нынче и вас в сельсовете будет свой самостоятельный бюджет. Сами будете его строить и сами будете вести свое хозяйство.

– А пошто тебя-то отмахнули от постройки? Ведь ты, кажись, все ладно справлял – ишь какую школу-то поставил! Иль может проштрафился? Лишнее хватил? Небось был бы партельный, так не смахнули бы.

– Что за глупости! Я вам говорю, что теперь вводят самостоятельный сельский бюджет для вашего сельсовета. В этом году у нас в волости бюджет только один, в вашем сельсовете, а в будущем году [будет] во всех сельсоветах района.

– Так значит правда, что ён привез Бюджель для нас? А почему тогда не хочет показать? А неуж-то ты думаешь, что ён к будущему году может набрать столько Бюджелей, чтобы на все сельсоветы хватило? Тут, брат, что-то не так! Этого быть не может. Где же ему найтить столько Бюджелей? Ведь поди не одна наша волость в губернии! Пойдем-ка к ему, да поспрашаем, а то ты верно что-то путаешь, хоть и грамотный человек.

Председатель, Прохорыч и несколько мужиков пошли в сельсовет. Там инструктор разливался соловьем и, оканчивая пояснения о сельском бюджете, доказывал пользу и необходимость его для деревни. Прохорыч сразу же обратился с вопросом:

– Ты, ваше благородие, господин–товарищ, все расхваливаешь Бюджель, а показать его не хочешь, ты, миляга, покажи его нам, пусть он сам с нами поговорит, мы тогда и увидим – гож ён для нашего хозяйства, али не гож. Да скажи из каких местностев его привез?

– Я не понимаю про кого вы, товарищи, говорите? Кого вам показать? – отвечал приезжий.

– Как кого? Да вестимо, того самого кого к нам привез; звать мы его знаем, как, люди говорили, что ты же прозывал его Бюджель, а только имени его им не сказывал. Чего же ты прячешь? Привез – так и показывай! Али может издевку над нами хочешь делать, так мы до этого не допустим. Энто в прошлом году поддались как хвокусник приезжал да подсадил нас на пять целкачей, а ноне не поддадимся, не выпустим тебя пока в точности не покажешь нам эфтот самый Бюджель. А денег, так и знай заранее, не заплатим. Как все покажешь нам как следует, так деньги и получай, а заранее – ни в жисть, и не проси, ни единственной копеечки не дадим, хоть лопни.

– Что за вздор, товарищи, вы говорите! Я приехал к вам по распоряжению начальства, чтобы пояснить вам о том, что с 1 октября вы будете иметь свой собственный бюджет, то есть составите смету ваших расходов и доходов и будете вести сами свое сельсоветское хозяйство по этим сметам. Это и есть бюджет. Ранее РИК отпускал вам деньги на школу, на содержание сельсовета, а теперь вы сами, на ваши же деньги будете содержать необходимые вам учреждения.

– Вон оно что! Вона куда загибаешь, а мы совсем не про энто-то думали! Ну коли так, так скажи-ка нам: все наши денежки, что платим, пойдут нам, либо только малая толика? Али может ты налоги хочешь увеличить? Так мы те прямо скажем, коли еще налогов наддадут, так никакого твоего бюджеля нам не надоть! Нипочем не надоть! Вот что! А почему, скажи нам, при нашем председателе, вот ен тут стоит, почему ты нам приказываешь свой бюджель держать, а не другим деревням? А ли мы в чем проштрафились? Так вот сам председатель может доказать, что мы исправно, кажись, все повинности плотим, недоимок за нами – самая малая часть и никаких грубостев коммунии не делаем: что коммуния приказывает – тому и подчинялись и выбирали завсегда кого они приказывали, на собранья таскались исправно, и против них никогда ничего на собраньях не высказывали. А что промеж себя когда толковали, так эфто что говорить, иногда бывало; только ведь и то сказать: батюшку-царя, бывало, и то ругали, что бога гневить, а не то что какую-то коммунию лягавую. А и то вам сказать, ваше благородие, господин-товарищ, что если тебе про нас люди что сказывали, то не верь, – это по злобству. Вот и сам председатель может подтвердить, даже спроси его!

– Что вы, что вы такое, граждане, говорите? Никто на вас не жаловался, никаких налогов новых на вас не накладывают, а для вашей же пользы, для вашего же удобства хотят, чтобы вы сами распоряжались вашим же сельсоветским хозяйством, а не РИК! – говорил инструктор.

– Вон оно что, вона куды повернул! А все же мы те вот что скажем: наш председатель, кажись, ни в чем не виноват. Это ты про его думаешь и хочешь отстранить занапраслину. Хозяйство ён вел исправно, вон, гляди, какую школу выкатил; мы им довольны и будем просить разрешение у коммунии выбрать его и на следущий год, потому человек обходительный, хозяйственный, не партельный. Коли хошь, мы и бумагу подадим, а ты за нас похлопочи, чтоб дозволили его выбрать, потому всем известно, человек ён старательный и нашу линию гнет, а не коммуньскую. А что на счет постройки школы, – то немного хапнули, так это не ён, а член РИКа. Нам это все в точности известно. Так ты уж сделай милость, оставь наш бюджель при ём, а то занапраслину человека обижать хочешь. Так-то, господин-товарищ, будет лучше и спокойнее, да и обиды никому не будет – ни нам, ни председателю.

– Да что вы, граждане, – заговорил председатель. – Какая мне обида? Никакой обиды нет! Вам же польза от вашего бюджета, вам же лучше будет, коли вы сами будете справлять ваше хозяйство!

– Ой, не хитри, Егор Иваныч. Ты не хуже нас понимаешь в чем дело, ведь ты крестьянин. Только вот что мы те скажем: бюджель эфтот к нам назначили потому, что ты боишься, что налоги платить не станем; что много недоимки ноне будет – так это неправильно. Платить мы не отказываемся и по силе возможности все уплотим, а коли, как ты говоришь, нам пользия будет, так мы никакой пользии в эфтом бюджеле не видим, а только одна волокня для нас. Коли бы дозволили школу содержать, да обучить как следует по-нашему, по-христиански, так это было бы дело. А то ведь, сам знаешь, что до этого не допустят, а будут учить по-своему, по коммуньски! Значит, нам править своей школой никак нельзя. Так пусть они и бюджель свой держат сами, при волости, а нам его не надо! Для эфтого председателя, да членов выбираем, да наши денежки им плотим, чтобы они с коммунией дело вели, да коммунию до нас не допущали! А то что же выйдет? Нам же самим и с коммунией путаться придется, как бюджель у нас свой будет, а и тебя еще и членов содержи, да денежки плати! Нет, брат, – энто не подойдет! Пущай его благородие, господин-товарищ, начальству энто все и скажет, да попросит, чтобы от нас бюджель эфтот отмахнули, потому и без его расходов много. Мы и так все приказанья сполна [выполняем] и никогда не кочевряжимся, завсегда повинуемся начальству, потому понимаем, что без начальства никак невозможно, и денежки начальству нужны. А что касается до бюджеля, так ты им скажи, что мужику бюджель не подходит и увези ты его, сделай такую божескую милость, обратно в Новосибирск и отдай его коммунии, пущай она его хошь держит у себя, али по-прежнему – в «районной волости».

с. Каргат

25/VII-1926 г.

 

Использованные материалы:

  1. Сайт Новосибирского и Красноярского архивов.
  2. Литературно-художественный альманах «Голоса Сибири», выпуск второй: С. Папков «Красная Сибирь глазами дворянина»

А. Темникова. «Древо с могучими корнями (памяти Д.О. Тизенгаузена

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *