Иван Иннокентьев Из цикла «Когда мы были первобытными…»

О том, как Со-До признали человеком…

Чему-то изредка радуясь, он мычал под нос СВОИ песни, слова которой не мог разобрать ни один из его сородичей. Хотя в Главной пещере по вечерам всегда было многолюдно.
Когда его неосознанно еще стремящейся к свету души касалось краешком легкого крыла небесное создание под неведомым никому в те благословенные времена именем Вдохновение, он начинал мучительно ДУМАТЬ. И услышать эти мысли мог только Создатель. Если бы захотел.
И хорошо было, что о думах его не догадывались те, с кем он делил пищу и кров. Ибо братья вождя в тот же день без всякой жалости сбросили бы его в пропасть. Так было принято поступать в орде с теми, кто начинал вести себя НЕ КАК ВСЕ. Подобное поведение исстари считалось весьма опасным, предосудительным, более того – заразным, как и всякая тяжелая, неизлечимая хворь.

* * *
Его звали Со-До. Правда, он не знал, что его так зовут. Как и того, что ЛЮДИ с очень давних пор привыкли давать такие прозвища увечным своим сородичам. Вроде бы и людям, и вроде ба не совсем еще – ну, нечто среднему между человеком и дикими свирепыми созданиями, пожирателями сырого мяса. У которых тела, словно у зверей, покрыты густой шерстью, а сами они, общаясь между собой, НЕ РАЗГОВАРИВАЮТ, а издают жуткие утробные звуки, скорее похожие на бессмысленное рычание.
И Со-До страстно хотелось, чтобы ЛЮДИ признали в нем своего, такого же, как они. Не лучше, не хуже — просто похожего на них, понятного им. Но как этого добиться? Болезненно-наблюдательный, не отличающийся в этом от всех ущербных с рождения, он уже в раннем детстве заметил, что остальные обитатели пещеры каким-то непонятным ему образом общаются между собой. Даже самые маленькие дети умеют по-особому шевелить губами и ухитряются таким манером передавать окружающим свои желания. И – что для него было по-настоящему важно! – свои МЫСЛИ.
Стоит вождю, к примеру, хоть немного поразмять губы, как все стремглав бросаются выполнять его поручение, которое для Со-До, конечно же, так и останется навсегда загадкой. Или взять того же недоноска-балагура – только раскроет этот пройдоха щербатую свою пасть, как все так и покатываются со смеху. А старуха со слезящимися глазами, посредством нехитрого шевеления синюшного цвета языком вызывающая приступы слезного недержания у женщин и появление суровых морщин на челах охотников?
Видит, видит Со-До, что он не такой, как все. И ведомо Со-До, что никогда не будет суждено познать ему способ общения, который избрали для себя его сородичи. Хотя твердо усвоил и смог убедить себя: ни в чем остальном он не уступает не то что простому охотнику, но даже вождю. Он умен, статен и силен.
И все же, как это тяжело и унизительно — постоянно ощущать себя ПОСЛЕДНИМ ДИКАРЕМ среди людей! Осознавать всем естеством своим, ЧУВСТВОВАТЬ, что сородичи его ушли куда-то далеко вперед, оставив его – недочеловека – на полпути между собой и жутковатого вида мохнатыми чудищами. Язык жестов, которым в совершенстве владеет Со-До (и это понятно ему!), — не что иное, как грубое, неуклюжее средство выражения своих желаний и потребностей, принятое у ДИКИХ.
Неведомо, сколько бы еще продолжались душевные терзания Со-До, если бы однажды вечером он вдруг не стал случайным свидетелем обыденного, но вдруг как-то совсем по-иному РАСКРЫВШЕГОСЯ для него события. Да, да – именно раскрывшегося, обнаружившего неожиданно свой потаенный, только пока одному Со-До понятный, смысл. Так и оставшееся незаметным для благополучных, здоровых его сородичей событие то, а лучше сказать – ЯВЛЕНИЕ, было воспринято измученным постоянными болями сознанием Со-До как знак свыше, наконец-то поданный ущербному порождению своему Великим Духом.
Крохотному карапузу, на свою беду польстившемуся в тот вечер красиво отсвечивающим угольком из Большого костра, оказалось, суждено было Небесами стать для Со-До невольным проводником в иной, доселе не познанный еще никем таинственный мир Творца всего сущего. Несмышленыш, хоть и вскрикнул жалостливо, не отбросил в сторону больно кусающийся кусочек умирающего огня, а показывая всем столь рано пробудившийся в нем мужской характер, мстительно размазал уголек по не слишком ровной поверхности пещеры.
И – случилось ЧУДО, и будто вспышка божественного света озарила вдруг сумрачный мир перед глазами Со-До. Он понял, что отныне – не одинок; что он, наконец, нашел способ воссоединения со своей ордой. Малыш, сам не задумываясь об этом, заговорил неожиданно на ранее никому неизвестном, недоступном для двуногих языке – языке ИЗОБРАЖЕНИЙ. Это был новый язык. Понятный не только избранным, ВСЕМ! И Со-До научится разговаривать на нем. Ведь обожженные пальчики ребенка непроизвольно, но НАРИСОВАЛИ зажатым в них угольком первую в мире КАРТИНУ.

* * *
Прошло много дней и ночей. Со-До их не считал. Вечерами он брал из затухающего костра пригоршню угольков и уходил в глубь пещеры. И там – почти в темноте, почти вслепую – упорно разрисовывал непонятными каракулями мрачные, местами сыроватые стены их древнего жилища.
Но всему на свете приходит конец. И однажды на рассвете Со-До нарисовал пляшущих людей. Нарисовал на гладкой стене, почти у входа в пещеру, где по утрам всегда было светло. И себя изобразил среди тех танцоров – высокого, несколько потому выделяющегося, только при этом – ТОЧНО ТАКОГО ЖЕ, как остальные. Все пляшущие находились в одинаковых позах, делали одинаковые жесты, одни и те же движения.
И тогда колдунья, та самая старуха со слезящимися глазами, громко объявила, обращаясь ко всем: «Этот несчастный ГОВОРИТ нам, что он такой же, как мы все!»

* * *
И только вождь смотрел на Со-До задумчиво и подозрительно. И глухие еще, пока до конца не осознанные разумом страхи терзали его темную душу. «Нет, никогда ущербная Луна не сравнится в яркости и великолепии с Луной полной, признанной владычицей ночного неба», — успокаивал он себя. «Какой из увечного Со-До соперник тебе, великому!» — шептала ему хитроумная красавица Ру-Ти, коей в ту холодную зиму выпало счастье согревать ложе вождя.

* * *
Вот только была в ущербности Луны какая-то странная, таинственная привлекательность… И почему-то верная Ру-Ти нет-нет да и поглядывала своими влажными, призывными глазищами в сторону хмурого верзилы Со-До…
А тот, сосредоточенно мыча и поплевывая изредка на стены, малевал и малевал себе – уже охрой – диковинные, но до жути живые КАРТИНЫ.

ЧУДОВИЩЕ

Го-Май любил мясо.
Не так, понятное дело, как любил его вождь, Ту-Си. Тот при случае, чего греха таить, прямо-таки обжирался сочной олениной. Мог в один присест съесть половину туши жареного на вертеле двухтравого самца. Съесть – и еще не насытиться. Потому как и сам был чрезмерно, чрезвычайно велик и объемен. Можно даже сказать, необъятен.
А уж бездонная утроба его легко могла бы принять в себя, вместить и вторую половину оленя. Но вождь был на диво справедлив и человечен. И потому частенько ходил не то чтобы голодным, но уж вдоволь не наевшимся – это точно.
Так вот, Го-Май любил мясо. Но однажды случилось так, что он, при всей своей любви к упомянутому белковому продукту, половину полагавшегося ему увесистого куска оленины отдал однорукому старику Хо-Ру. Отдал просто так, пожалев бедного, вечно голодного попрошайку. Все охотники, конечно, смеялись над ним. Недоволен был и Ту-Си. А уж как негодовала его дражайшая половина Ра-Ню! Хотя, как обычно, Го-Май первым делом поделился мясом с ней и с маленьким сыном. А этому несчастному старикану уделил часть уже от своей доли, от двойной доли удачливого добытчика.
Что подвигло его на сей неслыханный доселе поступок, Го-Май в тот злополучный день так и не понял. Знал одно: с некоторых пор в нем поселилась некая непонятная сущность, которая иногда требовала поступать не совсем так, как принято было в орде с незапамятных времен. А главной заповедью людей испокон веков считался мудрый закон выживания, принятый на веру еще в те стародавние годы, когда на ночном небе прогуливались две луны. И гласил этот древний закон: никогда не поступай в ущерб себе, проливай пот и кровь лишь для пользы своей и близких своих.
Какого же рожна ему было делиться мясом с никому не нужным приживалой, издеваться над которым считалось среди обитателей их пещеры едва ли не хорошим тоном? Вот и думай. Но это еще полбеды, как говорится. Казалось бы, отдал кусок, ну и ладно – будто собаку приласкал лишний раз. Но нет! Все вокруг стали смотреть на него, как на опасного смутьяна, как на безумца, от которого не знаешь, чего ожидать в обозримом будущем. К тому же, видать, тот, полузабытый уже, случай вспомнили, когда несколько лун назад сподобился Го-Май совершить уж вовсе неслыханный ранее в их краях поступок: он не добил, как полагалось, поверженного в битве врага-иноплеменника, а отпустил его с миром. Да еще имел наглость рассказать позже об этом колдуну!
Порядку ради все же следует внести здесь одно важное уточнение: Го-Май направился тем душным вечером к пещере колдуна в большом смятении душевном, в расстроенных чувствах – как же он так оплошал-то с врагом, что же это приключилось с ним такое? Колдун принял щедрое подношение охотника с немалым достоинством, правда, и не без удовольствия. И честно втолковывал Го-Маю аж до заката дневного светила все известные ему от предков – таких же колдунов – заветы, установления и запреты. Добросовестно, с обязательными в подобных обстоятельствах дикими ужимками и пеной изо рта увещевал его и стращал. И, казалось, сработало же!
Но… Крепко, знать, взяли Го-Мая в оборот те неведомые силы, та жуткая своей загадочностью сущность. Свидетельство чему – новый странный поступок охотника, уже не поддающийся никакому разумному толкованию. Одарить куском жареного мяса никчемного приживалу, которому и корешок-то сухой кидают соплеменники разве что ради забавы! Ни детей, ни близких других родичей – кому он нужен, какая выгода орде от его бесполезной жизни? И надо же, отличился именно Го-Май, а не кто другой. Молодому охотнику было отчего задуматься…
А рано поутру они обложили лежбище матерого волка-людоеда. Обложили удачно, плотно. Го-Май, по праву считавшийся одним из лучших охотников, первым направился к поваленному бурей громадному дереву. Там, в прохладной тени, на мягкой моховой перине и почивал после ночных трудов свирепый хищник. Го-Май с ног до головы был натерт-намазан особой колдовской смесью, скрывавшей его невыносимо-тяжелый, удушливый для всякого зверья человеческий запах. И сильная рука его крепко сжимала древко копья, уже нацеленного в сердце, казалось, беспечно дремавшего зверя.
Но что это? Метнув копье, Го-Май тут же ощутил, каким слабым получился бросок. Вместо того чтобы намертво впиться в средоточие волчьей жизни, острый наконечник оружия лишь вяло воткнулся в почти что каменное, покрытое броней мышц туловище хищника. Оскалив желтые клыки, грозно рыча, волк одним прыжком перемахнул через дерево и скрылся в зарослях тальника.
Го-Май был не просто ошарашен-оглушен своим промахом, он был сражен наповал. Хотя никто и не проронил обидного для него слова, молодой охотник сразу почувствовал себя изгоем, отщепенцем. Ведь он упустил не только редкую и ценную добычу, теперь он — и только он! – будет повинен в новых страшных бедах, что ожидают его соплеменников. А волк начнет мстить, и мстить жестоко. В этом никто в орде не сомневался. На то он и умный, могучий зверь.
Необычно молчаливыми, угрюмо задумчивыми вернулись охотники в пещеру. Никто в тот день так и не заикнулся о следующей облаве, о найденных близ недальнего говорливого ручья свежих лосиных следах. Го-Май же от охватившего его отчаяния не находил себе места. Ночью то и дело вскакивал с теплой лежанки, чтобы, скрипя зубами, бесцельно и подолгу бродить по темной и холодной глуби пещеры. И вдруг его будто осенило: в непростительном и позорном промахе виноват старик-приживала! Го-Май был голоден, а голод – об этом известно любому малютке! — тот еще помощник в охоте. Как же долго он доходил своим тупым умишком до столь простого, прямо на поверхности лежащего объяснения…
Го-Май яростным рывком поднял старика с жалкой его постели и, весь поддавшись гневному порыву, хлестко ударил беспомощного калеку по лицу. Тот беззвучно, подстреленным олененком, рухнул на землю и тихо-тихо, будто про себя, горько заплакал. Глядя на его тщедушное тельце, на мелко подрагивающие худые плечи, Го-Май поначалу не испытывал никакой жалости. Вид заслуженно наказанного не должен пробуждать в человеке иных чувств, кроме как чувство праведного презрения.
И тут случилось нечто и вовсе непонятное. Внезапно Го-Май почувствовал, как в груди его зародился-затрепетал какой-то крохотный теплый комочек. Постепенно он стал расти, потихоньку, но верно согревая своим нежным дыханием заледеневшее от гнева и холода тело молодого охотника. И приятная легкая судорога прошла по всей плоти его, и сами по себе широко раскрылись глаза, с недоумением и болью уставившиеся в руку, посмевшую обидеть безвинного человека.
«Что это со мной? – с тревогой и страхом думал Го-Май. – Чудовище, получается, сумело овладеть не только моим духом, но и телом. Я весь отныне в его власти. Я стал немощен, и с этой ночи вид мой будет вызывать у соплеменников лишь брезгливость. Некогда первый воин и охотник орды, я потерял все свое мужество и доблесть. И злобные беззубые старухи будут смеяться надо мной, и будут правы…»
Но размышлял так его холодный разум, а сердце – или то, что поселилось в нем, – велело Го-Маю склониться над плачущим стариком, бережно поднять его и отвести к костру. И там молодой охотник раздул огонь, принес из отложенных на зиму припасов немного сушеного мяса и на славу угостил увечного бедолагу.

***
И не стал после этого Го-Май, как опасался, всеобщим посмешищем. Он так же гордо нес свою голову, так же крепко и надежно стоял на ногах, так же верна была его рука. И многие его соплеменники, видя это, пытались подражать молодому охотнику.

***
Вот так впервые в Подлунном мире проявила себя Совесть…

 

ЗАПАХ СВЕЖЕЙ ХВОИ

Странные вещи стали происходить вдруг с отважным молодым охотником по прозванию Чу-Лу. И происходить они стали совсем с недавних пор. Однажды утром он ни с того ни с сего – средь самой лютой зимы – ощутил-вынюхал чуткими ноздрями запах свежей хвои. Только неоткуда было взяться этому чудному вестнику весенних лесов в спертом воздухе пещеры. Тем более — с ее наглухо занавешенным толстыми шкурами единственным входом-проемом.
Но было, повторяем, утро. И привычный сумрак, царивший в обиталище многих десятков людей, едва-едва начали разгонять яркие сполохи от раздутых женщинами костров. И вот отблески живительного пламени выхватили из темноты пещеры очертания тоненького тела. Эту девушку звали Ту-Ю, и она старательно крошила сейчас крохотным кремневым ножичком упругие и скользкие тельца съедобных корешков.
В другое время Чу-Лу просто повернулся бы на другой бок, чтобы еще чуток понежиться до строгого побудочного окрика вождя. Но тут он, затаив дыхание, и сам не замечая этого, почему-то принялся напряженно следить за каждым движением девушки. И Чу-Лу приятно было наблюдать за ней, и не было в этой слежке обычного вожделения самца или трепетного чувства предвкушения добычи, испытываемого затаившимся в двух шагах от жирного оленя охотником. Это было что-то другое. И ноздри его щекотал запах свежей хвои…
Прошло немало дней. И было их, пожалуй, поболее, чем вместе взятых пальцев на обеих руках и ногах. Давно забыл Чу-Лу о странном запахе свежей хвои, хотя по-прежнему зорко продолжал наблюдать за единственной дочерью старого колдуна. Молодой охотник даже спать ложиться стал немного раньше обычного, чтобы просыпаться по утрам вместе с женщинами. Не менее удивительным было, что полный сил Чу-Лу перестал подкарауливать на заветных узких тропинках юных сверстниц. Правда, когда совсем уж донимало его известное мужское желание, он набрасывался на одну из самых перезрелых и потому покладистых самок орды и споро овладевал ею. Причем делал это без какой-либо страсти, будто в некоем забытьи, помрачении рассудка.
И был Чу-Лу, как мы упоминали об этом, смелым человеком. Не всякий отважится залезть в логово пещерного медведя, не понукаемый к тому чьей-то беспощадной волей. А сегодня молодой охотник, когда у многих, несравнимо с ним именитых и сильных, сородичей откровенно тряслись поджилки, сам вызвался в одиночку добить матерого и озлобленного зверя-людоеда. Не было у охотников времени ждать, пока околеет затаившийся в лежбище подраненный ими хищник. Слишком далеко ушли они от стойбища, выслеживая лютого врага. И бродили теперь где-то рядом – чуть ли не бок о бок с ними – вовсе не дружелюбно настроенные к чужакам хозяева сих благодатных краев.
Вождь молча протянул Чу-Лу тяжелое копье, доселе не знавшее промаха в его руках, и посмотрел молодому охотнику в глаза. Юноша увидел в этом взгляде твердую в него веру, одобрение его храбрости и… горечь сожаления: не мог вождь позволить себе совершить столь желанный душе, но и столь же необдуманно опасный поступок. А продолжавшие в тот миг праздновать труса углядели в глазах и в щедром его жесте лишь воздаяние последних – прощальных! – почестей уже почти растерзанному медведем удальцу. Нет, и эти бы охотники тоже без особого страха полезли в пещеру зверя, но только по принуждению, только выполняя приказ вождя. Чу-Лу был смелым от природы, а те, другие, – по необходимости. И вождь знал, кто чего стоит.
Чу-Лу с благодарным поклоном принял врученное ему грозное оружие, три раза издали его уста звонкий орлиный клекот, и юноша ловко стал взбираться вверх по каменной гряде. Вскоре он оказался на узком и длинном подобии площадки. Смрадный запах, идущий из глубины пещеры, доносился сюда даже на расстоянии доброй четверти броска копьем. Чу-Лу остановился, не торопясь огляделся и размеренным упругим шагом двинулся к логову зверя…
И когда все было кончено, когда громадный медведь-убийца прорычал в последний раз уже с копьем в оскаленной пасти и перебитым позвоночником, Чу-Лу ощутил знакомый запах свежей хвои. Он будто заполнил чудесным образом немалое пространство зловонной недавно пещеры. Чу-Лу понял, что это был запах радости, запах чего-то неведомого, что находится всегда рядом, хоть и скрыто до поры от его взора. Он устало вытер с лица пот, на миг зажмурил глаза и тут же вскрикнул от неожиданности. Как всегда, застенчиво улыбаясь, в двух шагах от него стояла красавица Ту-Ю – дочь колдуна.
— Это ты, колдунья, помогла мне сразить чудище? – мысленно спросил юноша у девушки.
— Нет, меня ведь не было рядом с тобой, — ответила Ту-Ю. – Тебе помогла моя ЛЮБОВЬ.
— А что это такое – любовь?
— Это ведомо лишь моему отцу-колдуну… Но он сказал, что ты ЛЮБИШЬ меня. И что я тебя – тоже.
— Тогда я знаю, как пахнет любовь. У нее запах свежей хвои.
— И ты ТОЖЕ его чувствуешь?! – воскликнула Ту-Ю.
Чу-Лу открыл глаза, и девушка исчезла. В пещеру, сторожко вглядываясь в вытянувшуюся тушу мертвого медведя, пробрался вождь.
— Думал, еще успею тебе помочь, – просто сказал он. – А ты справился сам.
— Мне помогла любовь Ту-Ю, — ответил молодой охотник.
— Любовь? – спросил удивленный вождь. – Но тут ведь никого нет.
— Она есть везде, где пахнет свежей хвоей. И где есть я и Ту-Ю…

***
Это был первый брак между мужчиной и женщиной, заключенный по ЛЮБВИ. Люди вдоволь напились на свадебном пиру хмельного отвара, приготовленного отцом первой невесты, и прославляли смелость Чу-Лу и красоту Ту-Ю. И мудрый старый колдун пытался объяснить сородичам, что же это такое – ЛЮБОВЬ. И многие его поняли. А многие решили, что старец сошел с ума. И долго еще оставались обычными самцами и самками. Так им казалось проще. И удобнее.

***
А назавтра после празднества случилась большая битва. И счастливый Чу-Лу потрясал окровавленной палицей над телом поверженного чужака.
Но запаха свежей хвои он уже не чувствовал…

ЯМА

Людей в орде было много. Даже слишком много. Так, во всяком случае, считал вождь Хо-Ту. Ладно, раз уж нельзя всем поголовно быть охотниками-добытчиками, то хоть побольше бы выделил им Небесный дух выносливых и сильных женщин. Как бы не так – в пещере проходу нет от вопящих и стонущих, а на что Хо-Ту сдались эти сопливые малыши да старики немощные! Обуза одна, к тому же еще каждодневно есть-пить требующая. Слишком уж теплой прошлая зима выдалась, на его голову…

***
Ворочаясь на мягкой двойной подстилке, вождь думал ранним осенним утром о другой зиме – предстоящей. Вряд ли будет она столь же милосердна и добра к людям Белой Птицы. Это как смена дня и ночи – побаловала тебя зима ласковая, с частыми оттепелями, в следующий раз жди и готовься к лютой, вьюжной. И колдун неспроста проталдычил всё лето: мяса и шкур потребуется для грядущей зимовки не в пример больше, чем обычно. Коль не случится какого чуда, половины орды, мол, недосчитается вождь к заветной Поре уходящего снега.
А лето уж прошло, и деревья потихоньку листву сбрасывать начали. Они – не люди, им зимой почему-то без одежды теплее. Вождь хмыкнул: каждый волен готовиться к наступлению холодов, как ему вздумается. Пусть даже так, совсем уж по-сумасшедшему. Но ведь умудряются же эти деревья, казалось бы, оголившиеся вовсе не ко времени, выдержать суровое дыхание Духа морозов! Почему? В чем их секрет?..
Нет, не над тем ломает голову вождь! Что ему деревья, ему о спасении людей думать надо! Хо-Ту снова беспокойно заворочался, приподнял голову и оглядел спящих. Хоть и не молод годами, но пока по-прежнему остёр его ум. Он это знает. И потому знает еще Хо-Ту, что много людей – скорее хорошо, нежели плохо. Чем многочисленнее, тем сильнее орда. Только как прокормить, как сохранить ее?..
Вот уже к выходу потянулись гуськом женщины. Проходя мимо, тихими голосами окликают друг дружку, так же осторожно будят заспавшихся. Покорные мужской воле, преданно и бескорыстно любящие, всегда готовые работать до изнеможения ради благополучия орды… Всплакнул во сне ребенок, будто кто-то всеведущий заранее поведал ему об ожидающей его горькой доле. Бедные женщины, бедные дети и старики…
На глаза вождя навернулись нежданные слезы. Он резким движением смахнул их с ресниц. Затем привычно, лежа, с хрустом потянулся, зевнул. Хо-Ту не будет плакать. Хо-Ту найдет мудрое решение. На то он и вождь.
Вскоре завозился на облезлой волчьей шкуре увечный Су-Та. Он – пташка ранняя. Был таким и в пору былой своей славы удачливого охотника. И теперь, даром что ноги переломанные едва передвигает, привычке подниматься с зарей не изменил. Пробормотав нечто нечленораздельное, но явно ругательного содержания, Су-Та заковылял к Большому костру – поддержать огонь.
И вдруг вождь ни с того, ни с сего, словно кто неведомый приказал ему, стал напряженно следить за передвижениями калеки. Сколько раз он наблюдал эту его странную походку, слышал жуткое полудыхание-полусвист, вырывающийся из продавленной груди Су-Та! И ничего. А тут, этим утром…
Необычные, вертлявые, скользкие мысли зароились в голове вождя. И все – он уверен – связанные накрепко с судьбой орды, с ее выживанием. Да вот беда, никак их не ухватить. Пока он старательно морщит лоб, след простывает проклятых мыслей.
Погоди-погоди, вождь… А вспомни-ка, где и как изувечил себя Су-Та? Конечно же, провалившись на весенней охоте в заброшенную медвежью берлогу, к тому же изрядно углубленную талыми водами. И даже сохрани он тогда ноги, вряд ли бы без посторонней помощи выбрался из той ямы-западни.
А что, если?.. Яма… Яма! Им нужно выкопать яму и загнать туда Ревущего исполина. И тогда – вместе с сушеной олениной, целой горой собранных женщинами впрок съедобных кореньев – зимних припасов им вполне хватит до звонкой песни ранних капелей.
Задуманное Хо-Ту – какие тут могут быть сомнения? – путь к спасению орды. Самый верный путь, легко осуществимый замысел. Они загонят большого, сильного зверя в яму и закидают сверху тяжелыми камнями. И все – орда переживет самую студеную зиму. Но… Радости не было. Хо-Ту чувствовал лишь глубокую скорбь. Вождь знал, что так, как он задумал, нельзя поступать с детьми Великого Небесного духа.

***
Яма получилась на славу – глубокая, умело прикрытая сверху на вид мощными, разлапистыми, на самом деле – очень хрупкими ветками. Огромный, не ожидавший подвоха зверь провалился в нее по самую макушку. Племя Белой Птицы лакомилось его мясом и жиром всю на редкость долгую зиму.

***
А недостойное человека свойство разума – способность к Коварству – так и прижилось с тех стародавних времен в среде двуногих.
Не зря говорят: единожды оступившись…

ТАЙНА

Ми-Ну очень любил смотреть на звезды. Хотя твердо знал: от них проку никакого. Висят на небе, сверкают себе и ни до чего им дела нет. Конечно, заманчивые, веселящие глаз — тут ничего не скажешь. Опять же – загадочные, без устали между собой перемигивающиеся. Видимо, подающие друг другу какие-то тайные знаки.
Вот только людям от этого ни тепло, ни холодно. До звезд не дотянуться, не добросить камнем. Они – что отблески костров далекого чужого стойбища. Но для чего-то вывешивает же их чуть ли не каждый вечер Великий дух? Редкое ночное небо не бывает усыпано звездами.
Правда, поначалу Ми-Ну обижался, когда в безлунные дождливые ночи Создатель оставлял их объятую ледяным дыханием надвигающихся холодов долину без своих ярких огоньков. Пусть они не могли светить как полная белая луна, пусть они не согревали их своими живительными лучами, подобно солнцу, но все-таки людям было бы с ними не так тоскливо и одиноко.
Потом до Ми-Ну в один из таких ненастных вечеров дошло: Великий дух просто не любит исходящее слезами небо, равно как и неистовствующий при его явном попустительстве колючий северный ветер. Получалось, что лишая зарвавшееся небо чудесных огоньков, Создатель показывает людям свое расположение, сочувствие. Значит, эти огоньки еще надо заслужить.
«Так-так, — размышлял далее Ми-Ну. – Даже если мне, наблюдателю со стороны, приятно смотреть на сверкающее звездами небо, то что же должно чувствовать оно само? Какие испытывает ощущения, когда Великий дух зажигает на его необъятной груди эти переливающиеся всеми цветами радуги камешки? Наверное, что-то сродни наслаждению, с которым вгрызаешься зубами в сочное, жирное мясо на мозговой кости? Или, быть может, они напоминают обладание упругим, так вкусно пахнущим телом нравящейся тебе молодой женщины? Нет-нет, скорее всего, это похоже на радостное возбуждение, охватывающее все существо усталого охотника при виде близкой и желанной добычи…»
И однажды осенью на берегу вспенившейся волнами угрюмой реки на Ми-Ну будто снизошло озарение. Будто у него вдруг раскрылись глаза, до этого крепко зажмуренные. Ми-Ну издал ликующий вопль. Он долго потрясал зажатой в руке дубинкой, смеялся и бегал взапуски с собственной тенью. Устав, он уселся на корягу, занесенную течением откуда-то из богатых лесом верховьев реки, и стал перебирать лежащие вкруг себя камешки. До чего же они разные: и маленькие, и большие; и невзрачно-серые, и небесно-голубые; и огненно-красные; и цвета не часто выпадающего в их краях снега.
С той поры Ми-Ну словно подменили. Словно вместо него Великий дух неожиданно решил поселить в пещере рядом с людьми племени Бегущей Лисицы какого-то ранее не виданного ими человека. Бесспорно, чертами лица, всем ладно скроенным телом он ничуть не отличался от их общительного и стремительного в движениях Ми-Ну: балагура, смелого воина, удачливого охотника. Да только увалень этот, бездельник, бесстыже присвоивший обличье их молодого сородича, был всего лишь обманчивым его отражением, по чьей-то злой воле обретшим земную плоть и кровь.
На охоте неуклюжий двойник Ми-Ну мог в самый отчаянный, решающий миг преспокойно замереть на месте, вызывающе-лениво почесывая пятерней затылок. Глаза его при этом бывали устремлены куда-то ввысь, в бездонную синь неба (и чего они там выискивали?!). Вечерами он предпочитал не сидеть вместе со всеми у жарко пылающего огня, а уходил в самый темный угол. Чтобы там, впотьмах, чем-то увлеченно заниматься. До ушей любопытствующих женщин обычно доходил тихий перестук то ли костяшек, то ли камешков, некое таинственное шуршание и, наконец, странные ширкающие звуки, коим никак не находилось объяснения.

* * *
И как-то вечером, когда все сидели еще у огня, из своего дальнего угла появился Ми-Ну с напряженной, и в то же время торжествующей улыбкой на устах. Он молча подошел к На-Си, своей будущей жене, и так же молча повесил ей на грудь длинный ремешок с нанизанными на него разноцветными камешками.
— Что ты делаешь? – удивленно вопросила На-Си. – Зачем мне эти камешки?
— Гордись, На-Си, — не переставая улыбаться, сказал Ми-Ну. – Ты станешь первой женщиной, которая будет носить камешки на своей груди. Не для чего-нибудь, а так… Для удовольствия…
— Но почему?
— Потому что ты – моя женщина. И ты мне будешь больше нравиться с этими камешками.
Тут раздались первые смешки. Смеялись мужчины, уже окончательно уверовавшие, что Ми-Ну сошел с ума. То-то ходил последние дни совсем чудной – грустный и задумчивый. Это же надо – умудриться сработать, потратив столько сил и столько вечеров, такую БЕСПОЛЕЗНУЮ вещь! Эта глупая связка камней будет мешать На-Си при сборе кореньев, разделывании туш убитых охотниками животных, при готовке нехитрой снеди обитателей пещеры.
А женщины… Издав было поначалу два-три смешка, они затем как-то слишком уж заинтересованно, а вскоре и вовсе с видимым наслаждением (если не с плохо скрываемой завистью вкупе) стали разглядывать, щупать камешки на груди На-Си.
Ми-Ну заговорил, обращаясь к вождю:
— Пусть недалекие люди смеются, но мудрейший из нас поймет меня… Я долго думал, вождь, прежде чем мне открылась великая тайна звезд. Мы, люди, издревле знали, что Великий дух сотворил звезды, дабы не пустовало небо. Это верно. Только почему тогда усеянный крохотными огоньками небесный свод так привлекает нас, так притягивает, манит беспрестанно им любоваться?
Теперь посмотри на этих женщин, вождь! Видишь, они не отрывают глаз от того, что создано моими ничтожными руками.
— Ты молод, но не по годам мудр, Ми-Ну, — сказал вождь. – Уверен, после моей смерти ты станешь во главе племени. Ты разгадал величайшую Тайну неба… — Вождь помолчал. – Мы – люди. И мы должны отличаться от тех, чье мясо поддерживает в нас огонь жизни, не дарованным лишь свыше могуществом. Мы – дети Великого духа – с твоей помощью причастились сегодня к еще одной тайне окружающего нас мира. Жаль, что пока ей нет названия.
— Она будет называться Красотой, — быстро ответил Ми-Ну. – Это хорошее слово?
— Кра-со-та, — медленно произнес вождь по слогам, будто тщательно пережевывая новое слово. – Думаю, оно у нас приживется.
И тогда вперед выступил рослый, нагловатого вида мужчина:
— Ты знаешь, Ми-Ну, я – старший брат На-Си. И потому, считаю, должен носить такие же камешки. – Немного подумав, смущаясь, добавил: — Понятно, что связка моя будет короче, чем у вождя…
— О, мудрый Ми-Ну, — заголосили вдруг разом все мужчины. – И мне сделай такую же КРАСОТУ!.. И мне!… И мне!..
Ми-Ну улыбнулся, привычно почесал затылок и с важностью в голосе изрек:
— Не Красоту, а УКРАШЕНИЕ. Отныне так будут называться эти связки камней. И первым получит их тот, кто меньше всех здесь смеялся!

* * *
Так молодой охотник Ми-Ну открыл некогда тайну Красоты.
Великую Тайну Неба.
И человек понял, что он поистине ВСЕМОГУЩ в своем мире.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *