Общага. Повесть Валентина Егорова

Проза

Валентин Егоров

Валентин Егоров, заслуженный врач РС(Я), член Союза писателей РС(Я), лауреат премии МДФ «Дети Саха-Азия», общественной литературной премии имени Алексея и Марты Михайловых, республиканской краеведческой премии имени С.Н. Сизых. Автор 14-ти сборников стихов и прозы, 2-ух пособий для родителей по уходу за больными детьми.

Общага

Повесть

 

  Моей alma mater – Хабаровскому мединституту –

и всем землякам-якутянам, обучавшимся здесь, посвящаю…

 

Давным-давно, в прошлом веке, жил-был я, только-только закончивший среднюю школу. После шумного выпускного с легальным возлиянием по-взрослому и встречи первого в жизни похмельного утра во весь рост встала проблема дальнейшего обустройства: те, кто сильно не загадывал в небесные дали, довольствовались синицами в руках, то бишь вручёнными нам, как выпускникам физико-математического класса, приглашениями для поступления без вступительных экзаменов на физфак или матфак местного госуниверситета.

Более амбициозные знайки в очках потянулись перелётными журавлями на запад в манящие своей престижностью вузы Новосибирска, Москвы, Ленинграда. Один я, не от мира сего, т.е. класса, устремил свои взоры на восток – набив ветхий портфельчик учебниками и накрыв сию библиотеку сменой белья с полотенцем, убыл на АН-24 в неведомый мне Хабаровск, который предстал моему взору после семичасового перелёта с тремя утомительными посадками в Чульмане, Магдагачах, Благовещенске.

Столица Дальневосточного края ошеломила юного абитуриента, вырвавшегося из-под маменькиного крыла, шумом трамваев, высотной архитектурой, суетными потоками людей в целом море буйной зелени бульваров, улиц и улочек!

До вожделенной цели своего приезда, медицинского института, что находился на центральной площади Ленина, я лихо домчался, по незнанию и наивности, на такси за двадцать рублей, хотя спокойно мог доехать за шесть копеек и на автобусе, который останавливался как раз прямо у крыльца заведения с шестью монументальными колоннами, олицетворявшими собой годы восхождения к профессии.

После июньской духоты я, не без трепета, ступил под полутёмные своды прохлады с въевшимся противным душком формалина, т.к. по правую руку от вестибюля пугающе темнело чрево анатомической кафедры, где и расположилась почему-то приёмная комиссия. Сдав документы и, по пути, успешно выдержав первый тест на запах, был послан туда, куда посылали практически всех иногородних – на улицу Карла Маркса, дом №60, что приютит меня и будет в дальнейшем согревать теплом, верой и правдой целых пять с хвостиком лет.

И я по прошествии десятилетий, из уже нового века ещё не раз, пусть запоздало и по памяти, но с благоговением, возвращусь в это мрачное, на первый взгляд, здание, построенное по типу бомбоубежища пленными японцами в конце сороковых годов, потому что каземат сей был и остаётся в моей душе милой общагой, символом юных надежд, переживаний и планов на будущее…

                               

Глава I.

Жёлтый дом

Нырнув под арку, я очутился в проходном дворе, обсаженном по периметру несносными по весне тополями, где под сенью величественного кряжистого дуба вытянулось затонувшим «Титаником» оно, студенческое общежитие, выкрашенное в ядовито-жёлтый цвет, с выбитыми во многих местах стёклами окон-бойниц, раздолбанными дверями. Ощущение, что я поспел в аккурат к празднику по случаю выдержанной длительной осады крепости, хотя в обозримой близости враги замечены не были.

Внутреннее убранство напоминало о поспешной эвакуации студенческой братии перед нашествием абитуры: хлам, накопившийся за год, разбросан тут и сям, во всех комнатах – форменный некомплект, спинки кроватей громоздились в баррикады, тумбочки «зевали» сорванными дверцами, общие кухни и туалеты дышали смрадом выгребных ям. И всё это «великолепие» было припорошено листопадом уже ненужных конспектов, курсовых и прочего бумажного творчества.

С большим трудом по затёртым номерным табличкам отыскал на третьем этаже искомую угловую комнатёнку, где уже разместились сельдями в бочке десять соискателей на высокое звание студента вуза. В основном, это были дембеля, скоропалительно посчитавшие своё поступление почти решённым вопросом, а потому они, потряхивая позументами и застоявшимся достоинством, предавались похотливым увеселениям, надсаживая волнением и ужасом моё чистое юношеское сердце, когда я среди ночи вынужден был просыпаться от разнузданных групповых оргий бывших защитничков Отечества!..

Хамские попытки обратить меня в их веру под лошадиное улюлюканье развратной компашки мною категорически отвергались – так что остатки ночей приходилось досыпать на скамейках под сенью дворового дуба, благо ночи, по теплоте под стать южным, располагали к философским размышлениям о греховной слабости человеческой плоти, созерцанию звёздной бездны, такой яркой и красивой, что тут же забывалась грязь суеты сует от прикосновения с вечным…

Видимо, вняв моим мольбам в ночное небо, Господь вскоре ослобонил меня, к радости великой, от присутствия чуждых по духу «товарищей», срезав всех на первых же экзаменах – к последнему я остался один в просторной после их разъезда комнате. Даже не верилось, что я сумел стойким оловянным солдатиком пройти через канализационные трубы взрослой жизни и остаться чистым, умеющим искренне радоваться встающему из-за крыш солнышку, залетевшему случайно на огонёк в распахнутую балконную дверь большущему махаону, ночному шуму неугомонного города и мечтать, мечтать, мечтать!..

Вечерами, для удобства потушив свет, часами сидел, за неимением телевизора, у открытого окна, из которого, как на ладони, виднелся ярко освещённый операционный блок третьей горбольницы. Люди в масках, белых халатах колдовали над столом, блестели, мелькая, инструменты, мерно шумела наркозная аппаратура – за всем этим чувствовалась завораживающая мощь уверенных в себе профессионалов, занятых архиважным делом!

А я всё больше укреплялся в желании приобщиться когда-нибудь к их благородному труду, встать вровень с ними, спасая чужие жизни – сии мысли легли в основу моего сочинения на вольную тему, оценённого на «отлично» экзаменационной комиссией, вследствие чего мечта стать студентом обрела, наконец-то, реальные черты.

Это подтвердилось на волнительном зачислении, после которого, дабы отдохнуть от трудов умственных, мы, счастливые, дождливым августовским утром оставили город, общежитие, скворечники квартир и потянулись в веренице автобусов на лоно природы, где нас ждали богатый урожай, первые впечатления сокурсников друг от друга, первые чувства промеж грядок в ботве, страдальческие спевки под гитару о несбывшейся любви и прочая дребедень осенних мотивов…

Я в свежекупленных телогрейке и сапогах, которых ещё не коснулась деревенская грязь, во все глаза глядел сквозь запотевшее окошко и дождливый туман на милую в этот момент общагу, наново переживая перипетии уже прошлой абитуриентской жизни и надеясь, что счастливые студенческие годы под её крышей не омрачат зародившееся сейчас щемящее чувство.

 

Глава II

Семеро по лавкам…

И вот через какой-то месяц я вернулся обратно несказанно поздоровевшим на вольных деревенских хлебах и свежих овощах, которые мы убирали ударными темпами, возмужавшим от мимолётного чувства первой влюблённости в одногруппницу Людочку Жукову – сдобную разбитную деваху с вызывающей уважение грудью, которую я тискал до полуобморочного состояния на заброшенном складе под покровом темноты, совершенно теряясь, когда дело доходило до главного, что ей в конце концов порядком надоело, и она нашла успокоение в руках более опытного ценителя её прелестей.

А я целиком отдался учебному процессу, начавшемуся с торжественного посвящения в студенты: в абсолютно тёмном переполненном зале вдруг вспыхнули свечи в руках прибывших к нам «древних греков» с Гиппократом во главе в простынях с почему-то общежитскими штемпелями. И мы, новоиспечённые мученики науки, хором, как дети, заголосили слова клятвы верности избранному делу, окончательно расслабившись от гомерического хохота, вызванного выступлением отличника учёбы с несоответствующей статусу фамилией Баранов и протезом, скрипящим у него на каждом шагу несмазанной телегой, вернее его дружеским советом: «Чтобы отлично учиться, надо есть много сахара, и тогда, дорогие мои, станете такими же, как я!..» – и смех, и грех, но уж лучше мы как-нибудь сами, а то, не дай Бог, протез или «шарики за ролики» – кто ж тогда вспомнит «горемыку-школяра»?..

Общага встретила новоявленного студента в причёсанно-прибранном виде, не в пример летнему переселению душ. Посчитав, что студент – не абитуриент, комендант баба Клава пошла на послабления по снижению плотности населения на квадратный метр полезной площади: в точно такой же комнате, как и в недалёком прошлом, нас уже было всего-то семеро – зато из нашего окна площадь Ленина видна!

И не беда, что мебель колченога, а шкаф вместо двери стыдливо завешан тряпицей, кровати продавлены аж до пола, из посуды чайник довоенной поры – главное, мы учимся в одном курсе, успели сдружиться на колхозной вольнице, полны сил и энергии всё преодолеть во имя общей цели!

Но всю отчётность нам портила одна парочка – петух да гагарочка. Один – некто Асафатов, он же – «Оса» – экзальтированная тёмная личность, готовая лезть в любой сосуд, где по морде дают. В конце концов, где-то на стороне получила его головушка по полной программе, покинув нас навсегда ещё до зимней сессии. Другой экземпляр – Народявый О., он же – «Нерадивый» из-за несуразности поступков и сверхсамомнения, носил очки, чтоб казаться умнее, а получалось, как всегда – страдал несварением желудка до второго курса со всеми вытекающими неудобствами для нас, терпеливых. Эти два брата-акробата иногда выходили за рамки общежитского приличия, устраивая потасовки с крушением многострадальной мебели на почве неприятия друг друга или же кого-либо из попавшихся под руку свидетелей.

С остальными у меня были ровные, без пиковых напряжений отношения – особенности их характеров не имели оттенков экстремизма и способствовали мирному сосуществованию, хотя бы в пределах комнаты.

Елистратушка, ни рыба, ни мясо, битломанил на своей заезженной «Яузе», периодически слетая с катушек по Джону или Полу.

Васёк умилял озарениями поэтической мысли, переплюнув японца Басё глубинными выражениями типа «торчу и падаю на грунт, как два слона, обтянутых брезентом!» Его платоническая любовь к старшекурснице Кате с грудью десятого размера активно муссировалась по беспроводному общежитскому радио, обрастая легендами.

Тихоня Андрюха, похожий на Паганеля-ботаника, умудрился по-тихому, поганец, увести у меня прямо из стойла одногруппницу Ирку Пескову, научившую страстно целоваться и тому подобное, когда я было почти вознамерился на серьёзные поступки, но «тихо едешь – дальше будешь» оказался проворнее.

Но лишь Серёге Матвееву, этому увальню, полнотелому и добродушному во всех отношениях, я бесконечно благодарен за особый вклад в моё становление на пороге взрослой жизни, о чём поведаю в специальной именной главе.

                             

Глава III

Соседи

Соседи, соседи… Ну, куда же мы без них, милых и вредных, мешающих жить и выручающих в ситуациях, закладывающих по пустякам и бескорыстных в поступках, тупых и не очень – как в калейдоскопе, мелькают их лица, сливаясь в сложный мир судеб, обсуждать который себе дороже, лучше просто принимать, разбавляя своими ощущениями наиболее острые моменты.

Правда, это не всегда получалось на волне справедливого возмущения злобной старушкой Анной Сидоровной, проработавшей много лет на одной из кафедр, но отчего-то проживавшей до сих пор в общежитии. Её соседство нам, Серёге и мне, чуть не вышло боком – дело в том, что эпизодические комнатные стычки Осы с Нерадивым предопределили предвзятое отношение бабульки ко всем обитателям «нехорошей квартиры». Особенно она невзлюбила наши персоны: видимо, мы чаще других попадались ей на глаза на общей кухне. Вот она и строчила в ректорат пасквили, обвиняя невинные души в посягательствах на содержимое её кастрюль, а иногда, напялив юбилейные медальки, как участник войны в составе резервной части, пёрлась прямо в партком, требуя возмездия!

После сто первого китайского предупреждения нависла угроза исключения, если мы не прекратим наглым образом объедать «божье создание» – да, слава Богу, «сидорова коза» однажды сама вывела себя на чистую воду, накатав очередной тысячный донос, но уже на дикторшу Центрального телевидения Анну Шатилову, оскорбившую, якобы, с экрана её честь и достоинство. После этого «милая сердцу» старушка, наконец-то, по состоянию здоровья съехала с комнаты в сопровождении санитаров на улицу Серышева, а мы были прижизненно реабилитированы в глазах общественности и с утроенной энергией взялись за учёбу, чуть подзабытую за период отчаянного противостояния «отцов и детей».

Но час от часу не легче: через полгода в злополучную комнатёнку въехал королём после академа некто Вахтанг Коберидзе – рыжий грузин с масляными глазками мартовского кота, недюженными возможностями входить в положение страждущих женщин, каковых оказалось по записи на месяцы вперёд. Он хищным пауком обсасывал каждую, через полчаса выбрасывая измождённо-счастливых «мух-цокотух» в коридор, несмотря на их требование «продолжения банкета», чтобы не выбиться из графика, в котором учёбе опять оставалось мало времени…

Нехорошо завидовать чужим способностям, но наша комната понесла от этого «Кобелидзе-Айболидзе» большой моральный ущерб, ибо даже стена не выдерживала натиска страстей, пропуская вчистую душераздирающие органные стоны и крики «жертв», что впору приписывать «расчленёнку»! Однако, через отведённое каждой время – сие мы свидетельствовали неоднократно – «жертва» с улыбкой до ушей выскакивала от «тирана», на ходу одёргивая исподнее бельё, делиться впечатлениями со счастливицами, которых всё это ещё ждёт.

Нам же оставалось подтирать за ними свои слюни, приходя в норму, и уверять друг друга, что «мы пойдём другим путём»… Со временем человек привыкает ко всему – даже подготовка к занятиям из нудной обязаловки превратилась под аккомпанемент страсти в весёлое и чувственное мероприятие!

Но однажды, к нашему огорчению, всё стихло: Айболидзе самому, увы, вскоре потребовалась помощь, как в плане мужского здоровья, так и в плане учёбы. Верно умные мужики бают: «Лучше сто раз по разу, чем сто раз за раз!» Чему я попытался последовать, когда напротив поселилась «роза Востока», «рахат-лукум моих чувств» Лейла, которую удалось раскрутить на танец живота после месячного сладкозвучия у неё над ушком с переходом в первое для обоих соитие, где в самый ответственный момент эта «пугливая лань заповедника страсти» впала, страшно закатив глаза, в обморок, перепугав своего «джейрана» до импотентного состояния. После вылитого ведра воды пришла в себя, но я уже был никакой, с полгода через неё избегал контактов с противоположным полом, боясь незапланированных неожиданностей по свою душу.

Лишь учёба никогда не подводила трепетного юношу, радуя день ото дня новыми знаниями, прекрасными оценками за верность ей, даже деньгами поощряла удовольствие находиться рядом – как любимчику, отстёгивала повышенную стипендию в целых пятьдесят рублей, которые я, поднакопив, ухнул на цивильный костюм и пальто с бобровым воротником. А то ходить в пузырящихся на коленках штанах и кургузой куртёнке, вызывая жалость, было уже не с руки: парень становился видным, шёл в гору, был избран старостой группы. Так что, хоть я и не гордый, но подай сюда медаль, то бишь обновы; хватит одеваться в «Детском мире» – пора взрослеть!

Когда ваша честь при параде поднималась по лестницам общаги, народ предупредительно заголосил «атас», приняв меня впотьмах за проверяющего препода, но разглядев, кинулся через одного назойливо доставать дежурным вопросом с оттенком зависти: «Где взял?» – я, всё больше раздражаясь, дежурно отвечал: «Купил!» – даже тем, кто ни о чём таком меня не спрашивал…

 

Глава IV

Крыса

Череда занятий, лекций, коллоквиумов и зачётов неизбежно приводила к сессиям. Особенно я любил летние, ибо они, переводя с курса на курс, приближали меня к долгожданной мечте.

К экзаменам готовился тщательно не из-за боязни провала, а как к празднику, на котором можно будет блеснуть, умиляя преподавателей, во всей красе. Для этого основного материала мне было мало: стал завсегдатаем институтской научной библиотеки, засиживаясь в ней допоздна. В перерывах бродил по длинным коридорам alma mater, образно представляя себе каждый шаг свой по ним днями, месяцами, годами учёбы, которые я обязательно одолею, чтобы получить в конце заветную корочку!

Усидчивость и психологический тренинг делали своё дело: «праздники» проходили на «ура», но, жалко, имели свойство быстро заканчиваться, опять ввергая любителя повеселиться в пучину серой дежурной обыденности…

Одно раздражало в общаге, что её некоторые обитатели после кратковременных напрягов срывались, свалив тот или иной предмет, в загул, мешая остальным готовиться!

Я вынужден был уходить, в буквальном смысле, в подполье: брал ключи у вахтёрши бабы Тани, благоволившей мне, от подземных бункеров кафедры гражданской обороны и укрывался там с кипой конспектов до полуночи, совершенствуя своё совершенство – ни одна подгулявшая падла, ни шум центра уже не мешали мне по уши погрузиться в себя, только шелест страниц изредка нарушал покой…

Но вот однажды, ровно в полночь, мой слух испуганно уловил чьи-то шажки, хотя входные стальные массивные двери были задраены наглухо, я напрягся, как стрела на тетиве лука!.. Через пару мгновений в проёме вальяжно нарисовалась огромная-преогромная чёрная древняя крыса с поседевшими будённовскими усищами и противным голым хвостом-плёткой. Потянув носом воздух, она медленно двинула на меня, угрожающе поскрёбывая когтями по кафельному полу.

Я с ногами взлетел на стол, заполошно вереща испуганным зайцем! Брошенный в сторону монстра туфель не возымел действия: крысище, размером с кошку, с наглой невозмутимостью продолжала переть буром на бедного студента накануне последнего экзамена! Что же оставалось мне, с детства панически боящемуся грызунов, а тем более таких? Сиганул в фантастическом прыжке по стеллажам на шкаф, что было своевременно: крыса уже хозяйничала на столе, забравшись на него по стулу. Опробовала на зуб все конспекты, загрызла насмерть мою шестицветную ручку, подарок за отличную учёбу. Брезгливо измерив трусливую человеческую сущность налитым взглядом, спрыгнула вниз и также медленно убралась восвояси по своим крысиным делам.

Через сорок минут ожиданий я стремительно выкатился вон без конспектов и в одной туфле к людям, с которыми всё-таки не так жутко!.. А оставленное добро мне принёс утром, войдя в моё положение, сердобольный Серёга Матвеев.

 

                                 

 

 

 

 

Глава V

Серёга Матвеев

Вот я и добрался до дружка своего закадычного, с которым не раз преломлю хлеб тягот и волнений, съем не один пуд соли и встречу желанный после выпускного рассвет настоящей взрослой жизни.

Сергей Георгиевич Матвеев, моего года рождения, этакий бутуз на коротких ножках, отдалённо вобравший в себя черты любимых мною артистов Калягина и Куравлёва, приехал в Хабаровск из Советской Гавани. Я его заприметил ещё на зачислении по широкой цветастой рубахе на выпуск, которую ему всё время указывали заправить в штаны – упрямые возражения типа «это мой стиль» комиссией не принимались как довод: «Нам стиляги не нужны – вы приехали учиться или что!.. Здесь всё-таки высшее учебное заведение, люди ходят солидные, а тут вы ещё – что о нас подумают? Немедля приведите себя в порядок!» Сергуне ничего не оставалось делать, как подчиниться, хотя в заправленном виде его рыхлый «комок нервов» становился слишком очевидным, безобразя и без того нескладную фигуру.

Мы сдружились ещё в колхозе, охраняя общественную картошку на полевом стане от залётных ворюг с молотками наперевес. Держались друг друга во всякого рода сомнительных мероприятиях – будь то обчистка частных садов и огородов, игра в карты на десять килограммов халвы или же подглядывание в дырку за голыми однокурсницами в сельской бане…

Одногодок Серёга, уверяя, что он более сведущ в амурных делах, правда, не вдаваясь в подробности, когда же он успел, постоянно раскрывал мои наивные глаза на противоположный пол, заставлял смотреть глубже, не скользить по выпуклостям во избежание обмана и коварных подлянок. Один раз его постулат нашёл яркое подтверждение на практике – настолько яркое, что пришлось уверовать в Богом данный дар предвидения моего хранителя нравственной чистоты!

Дело в том, что я положил глаз, без его ведома, на предмет обожания в образе Олечки Выдриной с нежным детским личиком, стыдливо опущенными ресничками и чарующим голоском-колокольчиком – мне казалась она не от мира сего, настолько хрупкой и чувствительной, что может просто рассыпаться на осколочки от любой грубости, даже слова! Ясновидец Сергуня имел полярное мнение и настаивал на «разводе». Я в запале кричал, требуя объяснений и извинений за оскорбление моего «света в окошке»! В ответ получил философское: «Вот увидишь…»

И я – фу, какая гадость – увидел, вернее, случайно услышал в одно непрекрасное утро такое, что у меня, наверное, покраснели даже барабанные перепонки, и от кого – от моей «Богини утренней зари», «русалки трепетных чувств», превратившуюся после всего случившегося, к радости Матвейчика, в обыкновенную выдру-выдергу, каковых много.

А случилось вот что… Нашу лихую бригаду №13 в очередной раз за татаро-монгольские набеги в свободное время, когда все приличные студенты отдыхают, на чужие сады-огороды наказали перед строем штрафными работами. Мне, как стрелочнику, доверили отдраить общественный гальюн – выбеленный сарай, поделённый буквами «М» и «Ж» на две половины. До этого я никогда не заходил в столь интимные места «небесных созданий», но таких завалов дерьма помимо дырочек не видал, да что дырочки – женская половина была обгажена даже на подходе (видимо, где сели, там и встали)! Семь потов сошло, пока я Гераклом часа два вычищал эту авгиеву конюшню, одновременно вдалбливая себе, что лучше хорошо работать на поле, чем хорошо филонить в лагере… У мужиков, не в пример букве «Ж», грязи практически не было.

И тут краем глаза на исходе своей повинности заметил Олечку и ейную подружку, порхающих по траве бабочками в мою сторону. От стыда и неловкости стремительно ретировался на свою половину, дыша через раз в тряпочку. В условиях полного отсутствия звукоизоляции стал ценным свидетелем грехопадения в моих глазах на миру скромных девушек, которые выдавали такой мат-перемат, удобряя почву выгребной ямы, что я аж закашлялся, чем вспугнул их и заставил упорхнуть раньше времени – вот так, а ведь меня предупреждали умные товарищи смотреть глубже, глядеть дальше! Но в душе я всё равно продолжал верить в чистую светлую любовь, которая утешит меня в минуты разочарований…

В общаге мы тоже держались вместе, спали рядом, делились всем, чем могли. Через полтора года Сергуня, оказавшись вдруг каким-то там дальним родственником коменданту бабе Клаве, сумел выбить цивильную уютную комнатку на втором этаже на двоих, в которой мы жили долго и счастливо, пока нас не разобрали наши избранницы на предпоследних курсах.

Серенький, прошедший через воспитание матери и пяти тётушек, привил мне, неучу, много бытовых полезностей: как правильно подштопать, зашить, вывести пятно, стирать нежные вещи, сварить из ничего что-то, даже ставить бражку.

Каждое воскресенье мы заводили тесто, стряпали пирожки со всякой всячиной: для этого вставали, как доярки, ни свет, ни заря, дабы отсечь ненужных нахлебников, вернее, ничего не умеющих нахлебниц, закрывались на общей кухне и «понеслась душа по маслу

– С пылу-жару подавай!

– Пирожками зорьку ясну

– К себе в гости зазывай!..

После пили чаёк с блюдца у самовара, аппетитно уминая творенья своих рук… Когда проголодавшийся народ просыпался, только лёгкие ароматы напоминали о празднике сытого желудка, оставляя с носом любителей лёгкой поживы, т.к. мы уже были на пути к кинотеатру «Гигант», где культурно переваривали духовную пищу в виде фильма с пищей как таковой.

Но помимо правильности детство в нас всё-таки ещё играло, опуская до шалостей с непредсказуемыми последствиями. По весне любили доставать влюблённые парочки под нашими окнами на скамеечках «выкидонами» в виде арбузно раздутых резиновых перчаток из-за влитой в них воды. Представляете, посреди идиллии первых признаний, чмоканий-обжиманцев взрывается эта «бонба», заливая любовный пожар – какая боль, а кому-то, забодай их комар, смешно!.. И главное, что никто не мог даже подумать на нас: мы, являя собой саму серьёзность и обстоятельность, учились на «отлично», ходили в библиотеки, не пили, не курили, даже строчили заметки в институтскую газету.

Но как-то раз эта забава вышла боком и могла бы нам аукнуться далеко идущими политическими последствиями, ибо мы по неосторожности приняли бурно беседующую парочку за очередных влюблённых, а оказалось, это были товарищи из райкома партии, которые, оперативно перекрыв все пути отхода и вызвав коменданта, принялись по горячим следам расследовать неприятный инцидент, докапываясь до каждого обитателя «драной общаги»…

Беда и ужас состояли в том, что на сей раз «умник» Сергуня фуганул в пятилитровый объём воды для эксперименту остатки чернил «Радуга» из флакона! Узнав о нагрянувшем возмездии, мы в чём были и тапочках на босу ногу рванули через «чёрный» ход в ленкомнату, где постарались затеряться среди трёх зубрил с младших курсов.

Когда очередь дошла до нашей комнаты, явились, держа демонстративно подмышкой одолженные по пути учебники, под возмущённые ясны очи райкомовцев в безнадёжно испорченных костюмах, лепеча о своей непричастности и явном алиби, подтверждённом клятвенными заверениями коменданта. Авторитет бабы Клавы вывел нас из-под огня и – нашу хибару не досматривали, а то непременно бы сразу обнаружили железные улики в виде пустого флакона из-под чернил на подоконнике да перчатки под столом!.. Мы, тут же закрывшись на все засовы, Штирлицами на грани провала принялись уничтожать следы преступления, мысленно ужасаясь от нависших было последствий – но, слава Богу и бабе Клаве, пронесло!

После мы чудили, но уже не так экстремально – одной инъекции страхолина нам хватило на весь срок обучения…

 

Глава VI

«Муха»

Успешно сдав зимнюю сессию на третьем курсе, Серёга срочно укатил в родные края на юбилей матушки, а я остался на хозяйстве из-за участия в студенческой научно-практической конференции.

Полупустое в каникулярное время общежитие долгими зимними вечерами угнетало тишиной и одиночеством – не спасал даже взятый на прокат телевизор, поэтому я обрадовался, когда однажды, на ночь глядя, ко мне вдруг постучалась с просьбой просто переночевать фамильярная особа с нашего курса Танька Мухина с соответствующей её назойливости и фамилии кличкой «Муха». Если честно, моё представление о ней зиждилось на досужих разговорах-сплетнях о, якобы, её доступности, неразборчивости, скандальности, особенно когда выпьет.

При более близком рассмотрении человек не так плох, как его малюют другие, в чём я убедился после пропущенных ста грамм на брудершафт наших взглядов за жизнь: и никакая она не дура доступная, а очень даже разборчивая, делая исключения только для нашего брата-сокурсника – так это ж святое, не корысти ради; и скандалёзность от грубости зарящихся на чужое телесное добро – куда вернее подойти с ласкою да заглянуть в глазки ей, чтоб клад открыть, какого не видал!..

– А они, падлы, лезут без подходов лапать, потом поносят по злобе на всех углах – что им до моих терзаний и странностей! Поневоле выпить захочешь, да не с ними же!.. – плакалась у меня на груди Танюха-Муха, не замечая спьяну, как загнанно бьётся моё сердечко от прикосновений к коже её острых розовых сосков обнажившейся в чувственном запале козьей груди. – Ну, почему, Валя, люди такие злые? Смотрят на низ, не замечая души – ведь я любить хочу, мрази!

От избытка чувств незваная гостья вдруг начала машинально слюнявить мои шею, грудь, опускаясь ниже, но мне не хотелось омрачать признания банальной пьяной случкой, о которой она завтра, может быть, пожалеет – оторвав от сердца, поволок немножко много выпившую «Муху» в уголок, где уложил на бочок, жалея её, сердешную, до утра под сонные вскрики, скрежет зубов и стоны… Так и не найдя покоя во сне, Татьяна очнулась в предрассветных сумерках. Её заполошные в темноте сборы на выход, опущенные глаза не скрывали утренней неловкости за вчерашнее, а раскалывающаяся голова норовила сказать гадость.

– Тань, да ты свет включи – я ж всё одно не сплю.

– Ничо, не впервой так собираться. Ты уж прости, ради Бога, коль чо не так ляпнула…

– Да брось, все свои, и ничего такого не было…

– А ты молодец, хороший ты, одним словом, а вот дружок у тебя – дерьмо. Такой, случись что, и через тебя переступит, не поморщится!

– И ты туда же…Много ль ты о нём знаешь, а норовишь, как все, замазать – на себя посмотри лучше! Вчера ты была добрее… Жениться тебе надо.

– Ну, жениться не получится, а вот замуж бы я пошла – за тебя, например. Да не возьмёшь, знаю, а я бы и сама не согласилась: чистый ты очень – замарать боюсь… Прощевай, не суди строго, если что!

И Татьяна мухой упорхнула в суетный мир людей. Больше мы с ней близко не общались… А через год с небольшим неприятно кольнуло душу известие, что бедную «Муху» всё-таки прихлопнули, отчислив из института за аморалку.

Что же с ней станется после? Ведь хорошая она девчонка, хоть и не совсем правильная…

 

Глава VII

Валя-Валечка

Вернувшись обратно, Сергей Георгиевич был неприятно обрадован, я даже знаю кем, но не скажу, хотя это была баба Клава, посещением меня аж до утра уже известной особы. Полчаса он вдалбливал в мою безмозглую башку конкретные факты для совестливых размышлений на досуге о том, какому риску я подвергался, общаясь с «подстилкой», «лярвой» и «выдергой» в одном флаконе, утверждая меня в подспудных подозрениях, что их на абитуре что-то связывало, но он, видать, получил обидную отставку.

«Стоило мне за порог – ты тут же всякую «грязь» в дом тащишь! Слава богу, ничего не было… Да, определённо без направляющей силы партии ты не можешь – но я тебе помогу, так и быть: есть одна на примете – просто куколка, с моей группы, твоя тёзка, несколько раз за тебя спрашивала, да сама не подойдёт, – слишком чистая. А если уж полюбит, то на век… – подводил итоги и углублял правильное русло моей судьбы, укладываясь спать, «наставник молодёжи». – Мне-то она без надобности: не в моём вкусе – тебе ж должна понравиться, ты таких любишь. Вот завтра на лекции я вас и столкну, хотя ты её, наверно, по колхозу можешь помнить…»

Засыпая, я вдруг со всей ясностью вспомнил, о ком шла речь – о Валечке Евстафьевой, действительно очень милой, с пепельными кудряшками, выразительными серо-зелёными глазами, ладненькой во всём и вся. Она запала в мою душу сразу, но рядом с ней моя посредственность ощущала себя такой деревней, что не решался даже просто пригласить на танец, а уж о сближении речи не шло и подавно.

Правда, когда мы уезжали с колхоза по окончании работ, рискнул усесться с ней рядом, что-то читал из Есенина на ушко, чтоб никто, кроме неё, не слышал, перед самым Хабаровском, трепыхаясь всем сердцем, от избытка чувств положил нежную ручку несравненной себе на коленку – на удивление, Валечка не противилась этому, лишь опустила свои длинные ресницы, скрывая взаимное волнение…

На продолжение сюжетной линии зародившегося чувства треклятая робость дальше меня не сподобила – и вихрь учебных занятий раскидал нас по разные стороны лекционного зала.

Осуществить судьбоносное «столкновение», как было обещано, Серёге не удалось – мы сделали это сами, почему-то одновременно опоздав на заветную лекцию по патологической физиологии, которую увлекательно читал с помощью магнитофона профессор-новатор: он использовал его для закрепления материала ультрасовременной музыкой, собирая полные аудитории поклонников. Как страстный профи и фанат своего дела, страшно не любил прерываться на так называемых им опоздунов. Кричал, мог сорваться на нелестное слово с последствиями, поэтому мы у закрытой массивной дубовой двери благоразумно решили ретироваться до перерыва в институтский буфет, где под купленные мною штрудели и кофе выказали скрываемое до времени расположение друг к другу… Раздухарившись с успешного начала, я предложил вообще не ходить на лекцию, а продолжить праздник взаимопонимания и нарождающейся дружбы в более узких рамках кинотеатра «Совкино» на последнем ряду…

От «Романса о влюблённых», скрещённых рук и темноты интима я пребывал в состоянии невесомости, страстно делясь впечатлениями о фильме Валечке на ушко – она отвечала тем же, не менее страстно!

В общем, вечером в общаге ясновидец Серёга не спрашивал меня о причинах отсутствия на лекции – было и так понятно, что зароненное им зёрнышко пошло в рост, и я уже не сойду с предначертанного курса.

Через два месяца беготни друг за другом, из-за чего нас на курсе прозвали «Валя-Валечка», т.к. мы даже на лекциях не могли угомониться, призывно перекидываясь через ряды своими именами, в самый канун восьмого марта я уговорил Валентину спуститься на тихие задворки анатомической кафедры, где, переминаясь с ноги на ногу, вручил ей благоухающую живую розу, доставшуюся мне по великому блату, и промямлил, опустив глаза, о своём чувстве, на что любимая красноречиво уткнулась в мою грудь, оросив рубашку капельками слёз – после долго смотрела мне в глаза, вбирая всего, без остатка, а жадный поцелуй стонами выдал её согласие…

Одно немного смущало сомневающегося юношу: ну, ладно я, но она-то за что полюбила – не хотелось бы думать, что любовь к ней была зла, да и я вроде не похож на братца Алёнушки…Дай-то, Бог, будем жить и верить в лучшее, и спасибо Серёге, ставшему крестником наших чувств! Не ограничиваясь одной благодарностью, я тоже обеспечил массовость в судьбе друга, выделив ему из своей группы Танечку Подобед, которая два года заходила к нам в комнату под любым предлогом и капала мне на душу «не силой, но частым падением» – переориентировав несчастную на новый предмет обожания, я весь погрузился в море любви, где только я и моя Валя-Валечка, и больше никого…

Закончив переломный третий курс, мы на всё лето рванули вместе в стройотряд. Наш «Эскулап» трудился в составе сводного линейного отряда на строительстве школьного комплекса в райцентре Аван, который требовалось, кровь из носу, сдать к первому сентябрю.

Первые недели, с непривычки, давались тяжело, но под взглядом ненаглядной я старался и выбился в бригадиры, освоил асфальтовый каток и «Беларусь», на котором подбрасывал Валюшку, такую очаровашку в стройотрядовской робе, прямо к крыльцу школы, где она с девчонками штукатурила стены.

Работалось со спокойствием на душе, несмотря на поступающие, как ей, так и мне, предложения разнообразить общение – мы были верны друг другу во имя уже осязаемого серьёзного будущего!

Вечерами убегали из лагеря ото всех, чтобы на укромной излучине реки любоваться заходящим солнцем, купаясь в чём мать родила в золотисто-багровой воде. Валя под моим восхищённым взглядом без стеснения от доверия выходила на берег, картинно собирала волосы на голове и ждала своего Черномора, вся лучезарная, в нежные объятия, чтобы смахнуть ладошками радужные капли со всего моего тела… При таком полном доверии друг к другу мы берегли себя, не опошляя чистые отношения, как этот закат и всё вокруг…

Строительство шло ударными темпами. Ловко орудуя мастерком, выкладывая стенку или укладывая потолочные перекрытия, забывал на время, что я студент-медик, чистоплюй в белом халате, настолько просолился и огрубел под жарким трудовым солнцем, а силы не иссякали, обрекая на новые рекорды, посвящаемые несказанно расцветшей и посвежевшей на вольных ветрах и чувствах Валечке, которая не могла уже не заметить, что на меня, любимого, можно уже положиться во всех смыслах!

В последний день августа, в аккурат в срок, состоялась грандиозная сдача под ключ комплекса – понаехало столько начальства разного уровня, вплоть до краевого, что работяги оказались в меньшинстве на этом празднике в их честь. О серьёзности мероприятия свидетельствовало вручение прямо на парадном крыльце школы правительственных наград отличившимся. Я, не веря ушам своим, услышал свою фамилию в числе награждённых медалью «За трудовую доблесть»! Вечером на празднике сиял почище этой самой доблести, салютуя в небо шампанским, которое пил на брудершафт с ликующей, не меньше моего, Валюшкой, такой близкой и родной, красивой в скромной стройотрядовской куртке с нашивками!..

Вернувшись в Хабаровск, расстались, условившись встретиться через несколько дней: я ринулся в общагу, Валя – домой. В комнате меня встретил, лёжа на кровати, Серёга, ещё больше погрузневший за лето, не в пример мне, обветренному, как скалы.

– О, кого я вижу! Героям труда привет! Слышал я, что ты медальку получил. Ну, понятно, так и должно быть… Смотри, не загордись.

– Здоров, здоров! Получил… А что? Не я один – по труду и честь…

– Может быть, и по труду, но и Валюха, небось, подмогла…

– Конечно, ты же знаешь, что у нас серьёзно!

– Да я не о ней, о папочке родном…

– А при чём здесь её предки? Если хочешь знать, мы ещё на эту тему не говорили!

– А не мешало бы, а то бы узнал, что папик у Валюхи-то – крайкомовская шишка!

Рядовой разговор, но с мерзким подтекстом, вывел меня из себя! Было обидно, что даже друг, не ведая о трепетном начале наших чувств, грубо намекнул с зависти на мои, якобы, ловкость и расторопность. Потом в душу закралось сомнение: а может, доводы Серёги не лишены смысла? Чего не сделаешь за ради капризов дочери, её увлечений, а я, сынок-простачок простой нянечки, поверил, раскрылся – держи душу шире!..

Серёга, осознав, что перегнул палку без учёта моего хрупкого восприятия, пытался перевести разговор в шутейное русло: мало ли чего говорят, всех слушать – здоровья не хватит. Да было поздно: я впал в сумеречное состояние обиды и в назначенный день на свидание не пошёл.

Валечка, бедная Валечка примчалась прямо в общагу. На пороге комнаты сразу почувствовала неладное. Деликатно попросив Сержа оставить нас на время, закрыла дверь. Села рядом, взяв за руку – и я всё ей и выложил, без утайки…

– Дурашка мой родной, ты же сам в это не веришь! Главное, мы есть и любим – и для меня это свято, а за родителей у нас разговора ещё не было – это дело только сегодня созрело… Кстати, я хочу, чтобы ты познакомился с моими. Увидишь, какие они порядочные и простые, без досужих предвзятостей! Отец мой с простых рабочих начинал, так что медаль, честно заработанную, надень! Ну, лапуля, не дуйся, хочешь, чтобы я тоже начала дуться – мы ж тогда оба лопнем! «О хорошем думай – о хорошем говори…» А откуда ветром несёт, я знаю – и ты здесь не при чём!.. – вот так просто развела тучи руками моя справедливая и нежно любимая Валечка.

В порыве благодарного чувства я обнял успокоительницу, обещая слушать только её и верить только нам, какая бы тень на плетень ни находила, чем заслужил глубокий поцелуй, возвративший мне жизнерадостное состояние!

Сборы были недолгими – и мы торжествующей влюблённой парочкой продефилировали по коридору мимо чуть растерянного Сергуни на свет Божий, который принял нас в свои объятья, радуя бесконечно чистым безоблачным небом…

 

Глава VIII

Я – твоя!..

Родители, Владимир Иванович и Анна Павловна, встретили меня с неподдельным радушием и сразу же, как дорогого гостя, усадили за ломящийся от угощений стол – я даже подрастерялся от такого внимания к себе. Но искренность, непринуждённая беседа и, главное, Валюша, подпиравшая милого своим плечиком, раскрепостили скромнягу. Было ощущение встречи единомышленников, давно близких людей, о чём я сказал в ответном тосте, завернув в конце философскую притчу о семейных ценностях – запив это дело красненьким.

Спели попурри из песен фронтовой тематики, утешив душу отца, настоящего фронтовика, бравого до сих пор, своей пышной седой шевелюрой, осанкой, утончёнными манерами больше похожего на светского льва, нежели рабочего в прошлом. Но в общении Владимир Иванович был прост, сразу перейдя на «ты»:

– Как ты вошёл, я сразу почувствовал – наш человек! Валентина у нас поздний ребёнок, надежда наша, плохого человека в дом не приведёт… С этого дня, Валентин, твои проблемы-радости – наши проблемы-радости, безо всяких там приходи-обращайся, поможем! А насчёт семьи: сами-то мы в вашем возрасте женились, но вас не торопим – определяйтесь, решайте, а мы уж завсегда готовы будем!..

На сим я расстался с этим оазисом тепла и уюта, милыми людьми, получив вдобавок от сердобольной Анны Павловны целую сумку всяких вкусностей на дорожку. Стоя на балконе, семья Евстафьевых, частью которой я сегодня стал, долго махала вслед – и мне было несказанно легко под тяжёлой авоськой и радостно от ощущения близости судьбоносных перемен на долгую-долгую жизнь!

Получив родительское благословение, мы с Валечкой решили народ сильно не томить и разрешиться свадебными приглашениями после зимней сессии, в аккурат на двадцатое января, ко дню рождения матушки Анны Павловны, придерживаясь народной мудрости в нашей транскрипции – «сделал дело (сдал сессию) и гуляй (женись) смело!..»

Поэтому наступающие новогодние праздники, нежно любимые обоими, имели знаковый смысл и связаны были с приятными хлопотами и волнениями предстоящего торжества любящих сердец.

Великую ночь в нашей жизни с тридцать первого декабря на первое января мы встретили по сценарию Валечки на родительской шикарной даче, уютно расположившись у растопленного берёзовыми поленьями камина со свечами и ёлочкой, на которой развесили открытки с пожеланиями друг другу, положив предварительно под самый корешок подарки со значением…

Валюша была неотразима и ужасно аппетитна в костюме Снегурочки, больше похожем из-за минимума деталей, прикрывающих белоснежное тело, на русалочий. Я в условном убранстве Деда Мороза старался из приличия временно скрывать за длинной ватной бородой, как говорят в народе, свой стыд и срам до наступления апогея торжества…

Мы провожали старый добрый год, соединивший нас, шумно и весело: читали, забравшись на табуретку, друг другу детские стишки про ёлочку, пели, пародируя эстрадных знаменитых исполнителей, дурачились, играя в гарем и повелителя – угомонились лишь за две минуты до боя курантов!

Ровно в полночь после выпитого шампанского, грохнутых на счастье фужеров Валечка, упросив ничего не говорить, страстными касаниями пунцовых губ и ласкающими руками дала волю нашим чувствам – мы сплелись в отсвете каминного огня, ощутив каждой клеткой одухотворённую плоть друг друга, забыв обо всём и потеряв ориентиры во времени и пространстве, на широкой тахте, стонавшей в унисон нам… На самом пике наслаждения моя девственная Снегурочка растаявшей женщиной высоко вздёрнула свои ноги и, перекрывая завывания поднявшейся пурги, в голос застонала: «Я – твоя!..» – что отозвалось во мне, словно эхо, мурашками по всему телу!

Измождённые, но счастливые мы долго ещё не выпускали друг друга из объятий, забывшись в коротком сне лишь под утро наступившего нашего Нового Года, с которого начнётся отсчёт супружеской жизни двух влюблённых…

 

Глава IX

Прости-прощай, общага!

День, который мы ждали и приближали, наступил! Я поднялся, как и подобает волнующемуся жениху, до рассвета. Ещё раз отутюжил отглаженный костюм, перезавязал галстук, наново отдраил штиблеты. Затем принялся ходить из угла в угол, всё больше раздражаясь на безмятежный сон Серёги-свидетеля, который своей позой «попком кверху» явно не разделял моего волнения. Я в сердцах толкнул ногой бесчувственный «студень», прокричав ему петушком на ухо, что-де не время сегодня для сна, товарищ, когда мы на пороге великих перемен! Кое-как мой призыв дошёл до спящего разума – Серж поднялся, в душе, наверное, проклиная тот день, когда согласился свидетельствовать брак такого неугомонного жениха…

Полдесятого с вахты вдруг лично приковыляла до нашей комнаты вся запыхавшаяся баба Таня и, обращаясь ко мне почему-то на «вы», срывающимся голосом сообщила о звонке из крайкома партии насчёт какой-то машины, когда её подавать, на что я, многозначительно насупив брови, делая умное лицо, ответил, дескать, в двенадцать будет в самый раз…

Представительская «Чайка», заехавшая в строго указанное время во двор общаги, произвела рауш-эффект на многих обитателей, судя по гроздьям прилипших к окнам лиц и толпе зевак у входа. Мы с Сержом, протиснувшись к поданному авто, лихо загрузились в просторный салон. «А куда это вы?..» – загалдели особо любопытные. «На занятия…» – зачем-то ответил я, хотя мне не поверили, но оспаривать ответ человека, сидящего в «Чайке», не стали…

Свадьбу гуляли с размахом в ресторане «Интурист» – такого обилия еды, выпивки и гостей мне видеть не доводилось ни до, ни после. Подарки молодожёнам валились, как из рога изобилия – мы «отрабатывали» их затяжными поцелуями под громогласное «Горько!» Но особо нас порадовал отец, вручив ключи на блюдечке с голубой каёмочкой от двухкомнатной квартиры!

Я, расчувствовавшись, утерял бдительность от счастья на седьмом небе, чем воспользовались нечистые на руку гости, умыкнувшие под шумок суженую. Пришлось мне пройти сквозь огонь, воду и медные трубы изощрённых испытаний, чтобы воссоединиться вновь с безмерно счастливой Валей-Валечкой, но теперь уж я держал её цепко и таскал за собой, извините, даже в туалет во избежание рецидива…

В полночь мы сорвались всё на той же «Чайке» в общагу завезти Татьяну с Сергеем. Добросовестно пропивший друга дорогой свидетель с нашей помощью еле был уложен баиньки – он бы так утром хорохорился, а не сейчас, когда это уже без надобности – но Серж полчаса ещё что-то несвязно бубнил про продолжение банкета, пока не затих окончательно. Оставив Татьяну охранять сокровище, рванули через ночной город к себе, где на супружеском ложе слились до рассвета в одно целое, не в силах уверовать в свершившееся счастье!..

На утро я отпросился у сладко спящей законной супруги на святое дело – опохмелить друга. Захватив джентльменский набор, явился под мутные очи Серёги в критический момент пробуждения. Своевременно оказанная помощь настроила моего товарища, с которым я прожил четыре года бок о бок в общаге, на лирический лад: мы вспоминали – и слёзы умиления капали в наши рюмки, разбавляя мою горечь расставания с милым домом, куда я буду возвращаться вновь и вновь…

Серёга, тряхнув чубчиком, сделал заявление о намерении жениться на Татьяне, чтобы не мучаться одиночеством в этой комнате – и был горячо поддержан мною нежными объятьями! После чего мы на пару заголосили его любимую песню «Татьянин день». Нас даже не остановили стуки в стенку с просьбой прекратить мучить животное – допев до конца, мы вспомнили, что мы здесь не одни такие и стали, закругляясь, скромнеть на глазах.

Друг в тапочках на босу ногу проводил меня до вахты, где я его на прощанье расцеловал и заодно подвернувшуюся под руку вахтёра бабу Таню – и вышел вон. Прости-прощай, общага!..

                          

Глава X

Праздник сердца

В заполохе учебного процесса, заботах о семье время летело стремительно. Я и глазом моргнуть не успел, как мы уже вышли на финишную прямую шестого курса.

Валечка с большой нашей любви родила мне двух близняшек-очаровашек: сынишку Валю назвали в мою честь, хотя я настаивал так назвать лапочку-дочку, но вывернулся, и моя дочь всё равно получила имя в честь жены, короткое и ясное – Ева (Евстафьева Валя). На том и успокоились, занявшись их воспитанием, используя на практике полученные врачебные знания…

Серёга, как и обещал, женился, переоборудовав нашу комнату с величайшего согласия и радости бабы Клавы в семейное гнёздышко – под влиянием Татьяны мой бутуз немного постройнел и похорошел, мечтая назвать ожидаемого наследника в свою честь.

Познав радость жить своим домом, на учёбе или подработке я всегда к вечеру вместо усталости оживлялся, предвкушая скорое свидание с нашими крохотульками, что ползли мне навстречу, сопровождаемые заботливым взглядом славной и ещё больше любимой Валечки, вошедшей в самый сок женских прелестей!

И вот, наконец-то, зацвела сирень-черёмуха, а вместе с нею наступил наш последний парад разума – государственные экзамены. На период ГОСов все заботы по уходу приняла на свою грудь жертвенная Анна Павловна, забравшая внуков на дачу, создав нам все условия для блестящего завершения учёбы. Хоть мы и скучали без наших неваляшек, но наслаждались временной свободой с ароматом почти позабывшейся игривой поры влюблённости.

Сдав первый экзамен, посвящённый нами отцу, по научному коммунизму, мы, коротая время до объявления результатов, скатились юными первокурсниками по лестничным пролётам вниз утолить жажду газировкой из автомата, после чего коварная Валентина, пользуясь моим безграничным доверием, заманила меня под видом экскурсии по местам былой учебной славы на полутёмную лестничную площадку запасного выхода, где я подвергся в антисанитарных условиях домогательствам её неуемной буйной фантазии!.. Выбравшись на свет божий, без пяти минут специалисты с высшим образованием, на ходу приводя себя в порядок, чуть было не опоздали к раздаче первых госслонов, то бишь оглашению итогов.

С пятёрками по политпредмету мы, прежде всего, поздравили дорогого папочку, любившего в каждой ситуации восклицать: «Вся наша жизнь есть политика!» – чем очень растрогали старика, заехавшего вечером к нам с огромадным арбузом и любимым Валечкой «Зефиром в шоколаде»!..

Последний экзамен по профильному предмету проходил в парковых условиях краевой больницы в клубе «Медик». Серёга припёрся под ручку с Татьяной, округлившейся, под стать ему, во время беременности – издалека, ни дать, ни взять, два пингвина на прогулке в распущенном одеянии: он – опять в рубашке на выпуск, она – в балахоне «широка страна моя родная». Я не утерпел, вспомнив абитуру, тут же указать ему заправиться, ибо стиляги нам на ГОСах не нужны!.. Вот в таком игривом настроении мы вошли в зал, где нас радушно ожидала экзаменационная комиссия.

Растягивая удовольствие от последнего в стенах alma mater испытания, я с щемящим умилением наблюдал за своими коллегами, с которыми прошагал, ни много, ни мало, шесть лет: кто-то, скорее по привычке, втихую шпаргалил, кто-то по памяти зубрил ответ, Серёга грыз ручку и страдальчески глядел в потолок, Татьяна бурно строчила на бумаге, как будто готовила доклад, Валюшка корчила мне рожи – вот и всё, через несколько дней мы лишимся почётного права называться студентами и «разбредёмся в дальние края: ты уедешь к северным оленям, в жаркий Казахстан уеду я»!

Актовый зал института бурлил, пестрел счастливыми лицами, яркими нарядами, умопомрачительными причёсками, но, конечно же, самой обаятельной и привлекательной на этом празднике честолюбия была моя Валечка в пышном платье под цвет глаз с глубоким декольте и бриллиантовыми серёжками!

Нас, как семейную пару, отличников учёбы, вызвали для вручения красных дипломов первыми. Ректор наговорил такую кучу приятностей, что мы зарделись маковым цветом и от волнения забыли половину слов заготовленного выступления, но хватило и того, что было, для эмоционально настроенной аудитории!..

Банкет проходил в знаменитом ресторане «Центральный» с окнами на площадь Ленина, поэтому торжество быстро и плавно перетекло из актового в праздничный зал с оркестром, накрытыми столами, цветами и юркими официантами – по команде всё тут же забурлило, зашумело, запело в водовороте выпущенных на волю чувств! Моя Валентина танцевала только со своим благоверным, резонно отказывая другим по причине отвлекающего от танцев декольте – я находил этот довод убедительным и пользовался законным правом собственника…

Нас, иногородних выпускников, на вечере было больше половины – понятно, что ближе к полуночи праздничный поток захлестнул своими волнами и общагу. Мы разбрелись по комнатам, чтобы проститься в тесном кругу камерной обстановки с беззаботной студенческой юностью. Когда мы с Валюшкой, любезно приглашённые, зашли к Матвейчикам, то взгляд сразу выхватил чёрно-белую фотографию в скромной рамочке на видном месте простенка между двумя узкими окнами, на которой я и Серёга, такие юные-преюные, у фонтана смотрим сосредоточенно в объектив, откуда должна была вылететь птичка, что запечатлит нас для истории. Выпили за неё, сожалея о многом хорошем, оставшемся уже позади… Но ведь в запасе ещё немало, значит будем жить, ребята. И мы затянули жизнеутверждающе: «Не надо печалиться – вся жизнь впереди»! На этот раз никто в стенку не стучал – многие студенты поразъехались, а абитура покамест не поспела – гуляй, народ: эта ночь – наша!

Разволновавшись с нахлынувших в общаге воспоминаний, я на время оставил тёплую компанию и пошёл, но не туда, куда подумали – меня потянуло на третий этаж в угловую комнатёнку. У по-прежнему облезлой двери остановился, умеряя дыхание, почему-то робко постучался…

– Кто там?

– Девушка, не бойтесь – это врач! Я дико извиняюсь за столь поздний визит, но можно мне на минутку лишь глянуть из вашего окошка – очень надо!..

– Я одна и не одета.

– Ну, что вы, о чём вы думаете – врач ребёнка не обидит! И вообще, как можно отказывать выпускнику?!

Дверь, скрипнув, тихонько отворилась. Я шагнул в темноту и – прямо к заветному окошку так же, как и тогда, широко распахнутому, через которое струился тёплый ночной воздух, звенели цикады, смотрели те же звёзды… Окна оперблока, что напротив, по-прежнему ярко освещены – врачи склонились над столом, спасая чью-то жизнь на бесконечном пути страданий…

Я смотрел на них, всё ещё робея, но уже осознавал свою прямую сопричастность с ними, с их благородным трудом. «Вот ты и стал тем, кем так хотел… Сколько воды утекло, мама родная, а будто это всё вчера произошло, и это окно – как сон, как наваждение…» – думалось мне под навернувшиеся слёзы, отражавшие картины прошлого. Забывшись, я даже всхлипнул. «Что с вами?..» – вдруг раздалось из темноты. «Ничего, – очнулся я. – Просто птичку жалко… Доживёшь до шестого курса – поймёшь. Ну, прощай – дай Бог, чтоб всё у тебя получилось…»

На сим я вышел, зажмурившись, в ярко освещённый коридор, где меня обыскалась дражайшая супружница, что уже вызвала через отца машину ехать на дачу для воссоединения с родными и отдыха после успешного завершения многотрудной работы.

В ожидании мы вышли на свежий воздух, сели на памятную лавочку под старым другом кряжистым дубом – и я рассказал прикорнувшей на плечико Валечке сказку на ночь про бедного абитуриента, который много-много лет назад встречал на ней рассветы и мечтал о будущем, что свершилось сегодня…

 

 

 

Уже десятки лет отделяют нас от тех памятных событий. Сменилось практически всё, что связывало с прошлым: и век иной, нет «Союза нерушимого», Хабаровский мединститут стал Дальневосточным медуниверситетом, покинула стены alma mater целая плеяда старых профессоров, которым мы, студенты, безгранично верили, улица Карла Маркса переименована в улицу Муравьёва-Амурского, побледневшая родная общага, лакомое строение в центре города, отдана в угоду коммерсантам под ресторан, вместо студенческой столовой, магазины, гостиничные номера, где когда-то ютились мы…

Всё правильно, студенты – чай, не графья – найдут себе жильё и поскромнее! Но остался, наперекор всему, неистребимым, будоражащим чувства дух тех лет, витающий над нами, который не выветрят из памяти никакие перемены сегодняшней, непонятной во многом, жизни!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *