Поэтическая династия Хониновых

Известный калмыцкий советский поэт, прозаик, драматург, переводчик, журналист, общественный деятель Михаил Ванькаевич Хони́нов родился в многодетной семье бедняка-животновода Хонина Ногановича Ванькаева 1 января 1919 г. в селе Цаган Нур Малодербетовского улуса Калмыцкого уезда Астраханской губернии (ныне поселок Цаган Нур Октябрьского района Республики Калмыкия).

После учебы в Калмыцком техникуме искусств в Астрахани служил актером на сцене Калмыцкого государственного драматического театра в Элисте с 1936 г. по 1939 г., одновременно работал первым диктором Калмыцкого радиовещания.

Литературный путь начал с сельского корреспондента. Стихи начал писать с 12 лет. Литературный дебют состоялся в 1935 г.: стихотворение «Адуч» («Табунщик») в республиканской газете «Улан хальмг» («Красный калмык»). «Мой первенец родился в седле под цокот копыт, под звон недоуздка. И с тех пор я – в седле… поэзии, и все яснее слышу под цокот копыт шаги времени, под звон недоуздка слышу биенье сердца современника своего…» (из автобиографии).

В 1939 г. Служил в рядах Красной Армии в Забайкальском военном округе. Лейтенант, участник Великой Отечественной войны (1941–1944), один из организаторов партизанского движения в Белоруссии (1942–1944), командир партизанской роты – легендарный Миша Черный.

В период ссылки калмыцкого народа М. В. Хонинов находился в Красноярском и Алтайском краях. В 1957 г. работал диктором Калмыцкого радиовещания при Совете Министров Калмыцкой АССР. Затем – директором Калмыцкого государственного драматического театра (1958–1962). Автор трех пьес.

В 1960 г. вышла первая книга стихов М. Хонинова «Байрин дуд» («Песни радости») в Элисте. 21 июня 1961 г. принят в Союз писателей СССР. С 1962 г. по 1967 г. Хонинов работал литературным консультантом Союза писателей Калмыкии. Окончил Высшие литературные курсы и Литературный институт им. А. М. Горького (1975). С апреля 1969 г. нештатный корреспондент всесоюзных журналов «Крокодил» и «Огонёк», республиканской газеты «Комсомолец Калмыкии». Последнее место работы – директор Калмыцкого республиканского краеведческого музея им. Н. Н. Пальмова (1970–1971).

Автор более 50 книг поэзии и прозы на разных языках.

Переводчик на калмыцкий произведений А. Пушкина, А. Чехова, В. Маяковского, М. Светлова, Я. Купалы, Я. Коласа, А. Кулешова, М. Танка, П. Бровки, Я. Смелякова, К. Симонова, А. Николаева, Н. Поливина, К. Кулиева, И. Алексеева и др. Произведения М. Хонинова переведены на языки народов мира: русский, белорусский, украинский, казахский, бурятский, туркменский, монгольский, польский, китайский, немецкий, английский и др.

Поэт Михаил Матусовский назвал Михаила Хонинова калмыцким Денисом Давыдовым.

М.В. Хонинов — лауреат премии журнала «Огонёк» за цикл стихов «Под пенье домбры» (1969). Почетный комсомолец Калмыкии, почетный гражданин г. Березино Минской области БССР (1975 г.), кавалер боевых и трудовых наград, среди которых ордена Боевого Красного Знамени и Дружбы народов.

Именем писателя названы улицы в городах Калмыкии и Беларуси – в Элисте и Березино, в поселке Цаган Нур и селе Садовом. Большецарынская средняя школа № 2 в поселке Большой Царын Октябрьского района РК носит имя поэта-партизана.

Дочь Михаила Хонинова – Римма Михайловна Ханинова – калмыцкий поэт, прозаик, драматург, переводчик, литературовед, литературный критик, журналист – родилась 7 апреля 1955 г. в селе Успенка Локтевского района Алтайского края.

Окончила филологический факультет Калмыцкого госуниверситета и аспирантуру Ленинградского госуниверситета. Кандидат филологических наук, доцент.

Работала свыше тридцати лет в Калмыцком государственном университете преподавателем русской литературы, заведовала кафедрой русской и зарубежной литературы.

В настоящее время – ведущий научный сотрудник отдела монгольской филологии Калмыцкого научного центра Российской Академии наук.

Стихи начала писать с семи лет на русском языке.

Член Союза писателей России. Член Союза журналистов России. Член Международного Союза журналистов. Член редколлегий журналов «Теегин герл» («Свет в степи») и «Монголоведение».

Литературный дебют в жанре рассказа состоялся газетной публикацией в 1972 г. Автор нескольких книг поэзии, прозы и переводов, в том числе в соавторстве с отцом Михаилом Ванькаевичем Хониновым и литературным критиком Ильей Борисовичем Ничипоровым (МГУ им. М. В. Ломоносова): «Зимний дождь» (1993), «Взлететь над мира суетой» (1994), «Час речи» (2002), «На перекрестках Софии и Веры» (2005), «Стану красным тюльпаном» (2010), «Ландшафт истории» (2015), «Материнский хлеб» (2016) и др.

Перевела с калмыцкого на русский язык произведения калмыцких писателей: М. Хонинова, Д. Кугультинова, Т. Бембеева, В. Шуграевой, Е. Буджалова, Э. Эльдышева и др., на калмыцкий язык – стихи В. Высоцкого, Ф. Скорины, М. Богдановича, Р. Тагора, с белорусского на русский язык – сказки А. Карлюкевича и стихи М. Богдановича.

Ее стихи, рассказы и пьесы переведены на десятки языков: английский, немецкий, монгольский, сербский, норвежский, польский, черногорский, китайский, белорусский, калмыцкий и др.

Автор свыше десяти монографий и двадцати учебных пособий по русской и калмыцкой литературе, в частности по творчеству Михаила Хонинова, более трехсот научных статей.

Почетный работник высшего профессионального образования РФ.

Награждена Почетной грамотой Союза писателей России за большой вклад в современную многонациональную российскую литературу (2009), литературными медалями «А.С. Грибоедов» (2010) за переводческую деятельность, «200-летие М. Ю. Лермонтова» (2014) за значительный вклад в изучение и популяризацию творческого наследия русского классика.

Лауреат литературной премии им. Д. Н. Кугультинова Республики Калмыкия (2015).

«ВЗЛЕТЕТЬ НАД МИРА СУЕТОЙ»

 

Михаил ХОНИНОВ

 

Солнце, пьющее калмыцкий чай

Ясным утром пред дальней дорогой

Солнце смотрит в окно, наклонясь.

Я его приглашаю к порогу,

Говорит, что поздней, не чинясь.

 

…Чай калмыцкий пришло пить светило

И сияет напротив меня:

Маловато кастрюли нам было,

Тамариском красны у огня.

 

И в хорошем таком настроении,

Отдохнув, благодарно вновь в путь

Поднимается солнце – строения

Гнут под ним свои плечи чуть-чуть.

 

Солнце всех на земле привечает.

А я в детстве не знал, что оно

Чай калмыцкий так пьет и встречает

Красным цветом ойрата давно.

 

Перевод с калмыцкого Риммы Ханиновой.

 

Верёвка-няня

Работая давно на богачей,

хлебнула горя вволю моя мама.

Не за себя одну, а за детей

старалась всё, а нам недоставало.

 

Ведь, вопреки всегдашней бедноте,

отца сынами щедро одарила.

Пусть не в обиде, просто в тесноте,

в кибитке нашей радость поселила.

 

Цепляясь за подол или рукав,

за всеми бегал я, не отставая.

Надрывно плакал, маму измотав,

просил я шююрмег[1], еды желая.

 

Голодная Гражданская война

клыки мне волчьи скалила свирепо,

до поздней ночи не давала мне она

наполнить пиалу – я помню это.

 

А у других отары, табуны,

от них чуть глохла степь на оба уха.

И только не владели ничем мы –

собачий лай не слышен был, ни звука.

 

Сорвавшись с привязи, резвился молодняк,

трубили в ноздри жеребята звонко.

И тлел кизяк, клубился дым и так

сквозь харачи[2] тревожил воздух тонко.

 

А я бежал, обнявшись с пиалой,

и плакал, и хотел от жажды воду,

веревкою тогда волосяной

привязывала мама к двери сходу.

 

«Пусти!» – просил веревку я. Она

живот мне только тесно обнимала.

А мама у хозяев допоздна

трудилась, словно устали не зная.

 

Из рук моих катилась пиала,

веревка берегла меня, как няня.

И полусонному давала молока

потом мне мама, с няней отдыхая…

 

С тех пор весь мир открыт навстречу нам.

О родина, мы возмужали с нею.

Взвалив все трудности на плечи теперь сам,

я вспоминаю маму и взрослею.

 

Когда доярка мне при встрече подает

парное молоко, из кружки пью охотно.

А конь, привязанный, призывно вдруг заржет –

веревку снять бегу с него проворно…

15–16.02. 2010

Перевод с калмыцкого Риммы Ханиновой.

 

Когда плывут облака

Услышал в детстве я,

мальчишка прыткий, –

соседкам мама говорила,

не тая,

как в летний полдень

у своей кибитки

трепала шерсть она

для ширдыка[3].

Вдруг вихрь налетел

и шерсть руками

схватил и поднял,

клочья по пути

над головою

завертел кругами,

чтоб к пуповине неба

понести.

О шерсти белой

мама сожалела

и долго объясняла

всем, чужим,

что вот судьба,

а не безумный это ветер

всю шерсть унес

к просторам голубым.

«Нет, нет! То, словно коршун,

сильный вихрь был.

Я знаю!» –

кричал я маме,

возражая ей извне,

из-за кибиточных решеток,

где-то с краю,

и шерсть ту жалко

тоже было мне.

Потом закончился земной срок

нашей мамы.

Смотрю я летом,

как плывут вновь облака,

и до сих пор ищу,

как в детстве –

вместе с мамой, –

средь них

овечью шерсть для ширдыка.

Перевод с калмыцкого Риммы Ханиновой.

 

Ожидание

Надежде Германовне Блохиной

Когда болеет кто-то из детей,

готова мать забрать и эту боль.

Страданий матери не перечесть,

со временем поймем ее любовь…

 

Когда внезапно сам я заболел,

болезнь спросила, сидя, изнутри:

«Попался мне?» Как будто я не смел

сопротивляться боли вопреки.

 

Я разве что не падал с волка вниз,

я разве что лишь камень не лизал,

в любую щель я ловко пролезал

и выходил – преграды я не знал,

я имени мужчины не ронял,

я на мизинце выстоял, стоял:

фашистов насмерть бил что было сил.

 

Так и теперь всю мощь я соберу,

чтобы тебя, болезнь, победить.

В ответ она ярится – заберу,

не смеешь мне противиться и бить.

 

Мгновенно жаром тело мне сожгла,

свалила на кровать, чтоб задавить.

Но я наперекор болезни (она зла)

сдаваться не хочу – я буду жить.

Пусть ночь потемки сразу привела,

привечу утро, буду с ним дружить.

 

Уйти, судьбы своей не избежать –

я знаю, помню мудрость стариков,

и темнота в палате будет ждать,

густеть, как будто едкий дым костров.

 

Но вспомнил я средь многих своих дум

одну из них: калмычка на коне,

и та картина заняла мой сразу ум –

та всадница на диком скакуне.

 

На привязи был неук, но она

в седло вскочила молнией легко,

сбежались люди возле скакуна,

кричали ей: «Да брось скорей его!»

 

Неудержимый неук свирепел,

крутился вихрем, на дыбы вставал,

храпел и удилами будто бы гремел,

летела воробьями пена – валом вал.

 

Летела пыль из-под копыт коня –

как пламя красное, навстречу небесам,

казалось, чёрта, а не скакуна

калмычка укрощала, – видел сам.

 

Я видел: под копытами трава

вцепилась в землю; стойко, как боксер,

удар держала, уклонялась, да,

но вновь вставала и ввязалась в бой.

 

Из смертной битвы вышла та полынь,

смирился неук перед всадницей в степи;

и чертову болезнь, эту стынь,

мне русский доктор заарканил – спи.

 

И, как скакун, был усмирен недуг,

и, как полынь, я вытерпел и встал,

увидел: солнце утром, рядом – вдруг

родную степь: ее я с детства знал.

 

Сплотились в схватке с диким скакуном

калмычка и полынь, трава и человек.

Подумал я, что и с недугом-злом

мне помогли они, – и мой продлился век.

Москва, 1980 г.

Перевод с калмыцкого Риммы Ханиновой.

 

Стану красным тюльпаном

Подстрочник

Когда меня

не станет,

дети мои,

знайте: я в земле

не буду лежать.

Весною к солнцу поднимусь –

степным красным

тюльпаном встану.

 

Когда меня

не станет,

дети мои,

знайте: внукам, правнукам

скажите: дедушка тут,

он в степном красном

тюльпане возродился.

 

Когда меня

не станет,

дети мои,

знайте: подобно жаворонку

в небе не стану петь.

Я в ваших руках,

став степным красным

тюльпаном, буду смеяться.

 

Когда меня

не станет,

дети мои,

знайте: ко мне весной

с друзьями, знакомыми

приходите, буду ждать,

увижу вас

глазами степного красного тюльпана.

Перевод с калмыцкого Риммы Ханиновой.

 

Римма ХАНИНОВА

Баллада о войне

Мне

в душу

врезался

снарядом

рассказ

военных

давних лет,

как

при раскатах канонады

из боя

вышли

трое…

Нет,

один был ранен в грудь.

И пуля

вначале

хлеб

пробила

влет:

он был за пазухой.

Волнуясь,

друзья окликнули…

Но льет

холодный дождь

свои потоки

в его

открытые глаза.

И изменить

ничто

нельзя.

Буханка общая,

как сроки

уже

отмеренной

судьбы,

все тяжелей

от свежей крови,

и горбится,

как от беды,

в своем

понятии вины.

И этим хлебом

был помянут

один из трех,

солдат войны,

и этим

вовсе не обманут

обряд печальный

той поры.

6 июня 1991

 

Генезис монгольской сказки

Откуда есть-пошли в народе сказки,

Не даст ответ вам сразу дилетант,

Заявит же, возможно, без подсказки:

«Фольклор – народа нашего талант».

Француз, датчанин, швед и англичанин…

У каждого народа свой фольклор,

И значит, все талантливы, иначе

Не сохранился он бы до сих пор.

 

…Среди монголов оспа свирепела–

То было много-много лет назад –

И смерть спокойно свою песню пела

Всем, кто услышал, просто, наугад.

Вот сотни гибнут, сотни умирают…

Бросая всех на произвол судьбы,

Живые выбора по-прежнему не знают,

Преграды от предательства, алчбы.

 

Так был покинут лет в пятнадцать лама[4]

Сохор-Тарба[5], без памяти и сил,

Душа его в подземный мир нисходит прямо,

К владыке Эрлик-хану[6]. Тот спросил,

Немало удивившись, почему

Оставила душа живое тело?

Ответила душа, что толку, ведь ему

Ничем уж не помочь, а суд – другое дело,

Вот и явилась здесь держать ответ

За все поступки перед ним земного сына.

Задумался тут хан: права душа иль нет,

Должна ль она соседствовать поныне,

Ведь плоть союзна, в плоти – ее дом:

Душа живет от вдоха и до вздоха,

По телу путешествуя, но в нем

Потеет дух, а жизни – только кроха.

И в то же время, думал Эрлик-хан,

Такая подчиненность мне по нраву,

Заслуживает всяческих похвал,

И он сказал душе: «Вернись по праву

К хозяину, еще не минул срок.

В награду выберешь себе подарки».

И он повел по преисподней на урок,

И пояснения его там были кратки.

Тут было все, что знает человек, –

Богатство, слава, страсти и страданья,

Веселье, слезы, радости и смех,

Любовь, и пение, и музыка, преданья.

Душа внимала, медлила, ждала

И выбрала себе народов сказки,

И Эрлик-хан отдал их ей, она

Вернулась к ламе по его указке.

 

Вот и хозяин, там же, но без глаз.

И вместо глаз одно теперь зиянье:

Клевали вороны. Как будто на заказ,

Вручен Сохору тяжкий дар всезнанья.

 

Сохор-Тарба жил долго, и душа

Рассказывала сказки всех народов

И сомневалась: так ли хороша

Перед хозяином она до гроба.

Без устали ходил Сохор-Тарба,

Слепой мудрец монгольского народа.

Без устали трудились и судьба,

Сам Заячи[7], и мать сама природа.

6 марта 2008

 

Джомба

 

Калмыцкий чай… Воспет своим народом

В пословицах, йоря́лах[8] и стихах…

Сродни аршану[9] он в божественной природе,

Хоть жидок, но первенствует в устах[10].

Джомба́[11] как мать среди калмыцкой пищи,

Начало и конец в пиру или в миру.

«Пить нечего, но любит даже нищий

Джомбу[12]», – так говорили в старину.

«Пусть будет аага́[13] полна!» – желали

Добра и благоденствия в пути.

Чай наливая вволю, предки знали:

Чуть до краев не должен он дойти,

Иначе гость, обидевшись на скупость,

Вверх дном вдруг опрокинет пиалу:

Проклятие посудой или грубость –

Позора не избегнуть никому.

Пусть чаепитие продлится на здоровье,

А чаша не щербится там во зло,

Пусть солнцем обернется чай, чтоб с кровью

Мешалось молоко и масло заодно.

Без сахара и меда, чай соленый:

«Без воли силы нет, без соли вкуса нет[14]», –

Он жажду утолит и в полдень знойный,

Как будто солнечным лучом в мороз согрет.

Чай в пиале кочует, поварешка

Старушкой ловко приютилась на краю[15],

Запрыгивает в чашки, как матрешка,

Зовет зазывно, словно бы в раю.

И десять раз меняется за чаем

Калмык с горячей пиалой в руках[16],

И кажется ему – век нескончаем,

Как степь бесконному в глухих солончаках.

И кажется, он в Бу́мбе[17] у Джанга́ра[18],

Один из тысячи его богатырей,

Бронзоволицых от джомбы, загара,

Бесстрашных, точно тысяча зверей.

 

…Чай, сохраненный предками, будь крепким,

Как легендарное его копьё в боях.

Чтоб род степной продлился, был нередким, –

Пей чай калмыцкий вволю в пиалах!

12 июля 2008

 

Запах полыни

Моему сыну Ильясу

 

Узнаю от друга и от брата,

Как давным-давно у них, в горах,

Родилось чеченское преданье,

Что кочует вольно на устах.

 

Некогда в Ичкерии остался

Храбрый воин, молодой калмык,

Ханский сын, и кем бы он ни звался,

К горцам постепенно он привык.

 

Красота горянки, дар джигита

Крепче всяких уз у кунака,

И уже из памяти изжита

Старая отцовская рука.

 

Хан обнять наследника мечтает –

Из степей гонцов с наказом шлет,

Но в пирах-охотах время тает,

Как под солнцем твердый горный лед.

 

И однажды мудрый хан, подумав,

Всаднику вручил не письмена,

А мешочек маленький, упругий,

Чтобы вспомнил сын их имена.

 

И, когда в шатре своем тесемку

Развязал, не ведая, калмык, –

Сразу запах он узнал тот горький,

Что единствен, как родной язык.

 

Запах родины, степной, полынный,

Кустиком в ладони восстает,

Сизый цвет крылом своим орлиным

Манит в вечность – в синий небосвод.

 

Пряный запах лишь тому приятен,

Кто сравнит и выберет одно,

Этот запах тем теперь и знатен,

Что полынит память заодно.

 

 

Караван и войско – кони, люди –

К нам идут, домой, издалека,

А на белом вожаке-верблюде

Пахнет компасно, покоится трава…

5-6 марта 2008

 

Зеленая палочка

Памяти Льва Толстого

Как в детстве тайна будоражит,

Как память цепко сохранит

Легенду муравейных братьев,

Зеленой палочкой манит.

 

Та палочка давно зарыта

На дне оврага, там, в лесу,

И, может быть, она отрыта

Тем, кто поищет наяву.

 

И Лёвочка поверил брату,

Что палочка откроет та,

Как счастье дать людскому братству,

Что истина – не делать зла.

 

И до конца земной юдоли

Писатель верил в мощь добра,

Сам став частицей этой доли,

Зеленой палочкой тогда.

 

Его могила на том месте,

Где в детстве палочку искал,

Где он мечтал: быть людям вместе –

На тайну братства указал.

Ясная Поляна – Элиста

8.09.2018.

 

Ландшафт истории

(размышления по поводу)

Вероятно, в любом ландшафте истории

Есть тропы такие, что не всеми проторены:

Ведь нужно на карту смотреть

в масштабе один к одному,

Чтобы понять, кто должен, что и кому,

Хотя по прошествии лет кому разобрать

Триумфы и поражения, чтобы счет предъявлять.

Легче в жанре какой-нибудь оратории

Писать, переписывать свою и чужую историю:

Ноты послушны тогда дирижерской руке,

Как манжет сорочки смокингу (этикет).

Ноты дипломатические – для всех головная боль,

Та еще необходимость из множества чужих воль,

Когда за листом бумажным – не древо,

а государство,

Суверенность, граница, словом, одни мытарства.

Зримое есть для зрячего – посох иль булава,

Вроде той предпосылки, что есть ковыль-трава:

Кому – сорняк, не культура, белесая погань земли,

Кому – культура в ландшафте,

где предки твои и мои.

Если за ковылями не видеть земли праотцов,

Значит ли это, что нет ее, там, за… Зов

Одинокий полнит пассивность пространства затем,

Чтоб овладеть и временем, быть, чтобы этим и тем:

Пока в живущем время ладит с его пространством,

Можно идти тогда, соизмеряясь с ландшафтом.

И, как казахский хан Нурали, в ответе своем Убаши

Перечислять набеги, походы, войны, миры…

 

Бедные братья джунгары, родины вам не видать:

Жузами и войсками велено вас окружать,

Чтобы вернуть на Волгу, к пологим ее берегам,

Воссоединить там в целое, что стало теперь пополам.

 

А те, что остались в Джунгарии, до того же исхода,

Их как считать – половиной? Целым еще народом?..

 

Братья мои джунгары! Как мало вас на земле,

Рассыпаны в странах повсюду,

как горсть серебра на золе.

Пепел очажный мифемой в память не постучит –

Или искра там тлеет под спудом потерь и обид?..

 

Но если ветер прихватит запах полыни с собой…

Что станет со всеми нами? Со мной? Теперь и с тобой?..

_______

Все мы – кочевники в мире, в космосе, в век скоростей.

Человек умирает мгновенно – и нет еще длинных смертей –

Только рождается медленно… Медленно – не беда.

Остановись, мгновенье!..

– Полынью пахнет?..

– О, да!..

25 августа 2006 г.

 

Тодо бичиг – ясное письмо                                            

Одну легенду рассказал отец мне в детстве,

Как было создано ойратское письмо,

И, помню, поразило в этом действе:

явилось провидение само.

Я живо представляла этих предков:

Вот в думах они – новый алфавит

Творит свой емкий смысл и на редкость

Объемлет буквы, звука строгий вид:

Запомнить, заучить, взнуздать, чтоб слоги,

Как скакуны породистых кровей,

Могли быстрее одолеть дороги

Мудрейших мыслей, истовых страстей,

Чтоб разум мог расправить свои крылья,

Как в поднебесье царственный орел,

Чтоб свет струился, мрак трусливо скрылся,

Гармонию язык тот приобрел…

Как мне назвать того, что по кочевьям,

Высматривая долго образцы,

Вдруг увидал: вот то оно, чем я

Воспользоваться мог, взяв под уздцы.

А эта женщина за выделкой овчины,

Быть может, не заметила сама,

Эдринг[19] ее стал знаковой причиной

Открытия ойратского письма.

Мудрец овчину заменил бумагой,

Эдрингом стало острое стило,

Рисунки букв затейливым зигзагом

По вертикали шествуют давно.

________

О Небо! Видно, в высь стремится Слово,

Чтоб, Землю обняв и набравшись сил,

Взлетая, помнить день рожденья, снова

Того, кто в путь его благословил.

10 октября 2006

 

***

Мужчине – дым, а женщине – огонь,

И чтоб в бою мой не споткнулся конь,

Я должен знать, что юрту греет пламя,

Как предками завещанное знамя.

Баир  Дугаров.

 

«Мужчина – дым, а женщина – огонь», –

Могу сказать. Споткнется верный конь,

Но юрту вечно греет жизни пламя,

Где женщина – завещанное знамя.

Где женщина – горит всегда очаг,

Там делает малыш свой первый шаг,

И степь, как мать, его заботливо приемлет,

Жена затем речам послушно внемлет.

Но знаем мы: нет дыма без огня,

Без женщины мужчины и коня,

Кочевница душой своей широкой

Вместит мужчину и коня с седлом, не охнув.

Ведь если в ней – история Земли,

С ней пуповиной неразрезанной могли

Держаться, силу набирая, поколенья,

Державе посвятив свои стремленья.

Пусть пуповина перерезана – она

С ребенком виртуально скреплена,

И значит, женщина всегда с тобой в дороге,

Покоится в тебе, точно котел в треноге.

Пусть тлеет в каждом очаге кизяк,

Пусть пламя не погаснет: будет так,

Кочевница, коль надо – и в сраженье,

Чтоб защитить свой род и продолженье.

Пока есть женщина – она сама огонь, –

Спасет от смерти, голода, погонь,

И если ты уловишь запах дыма,

Там значит рядом с женщиной – мужчина.

Они в союзе: женщина-огонь,

Мужчина-дым, а с ними время-конь,

И в юрте на кошме младенцы как подарки –

Живучи, как огонь, и точно так же жарки!

11 мая 2007

 

Сайгачьи вдовы

А на войне, как на войне,

что у зверей, что у людей:

бои, атаки – наравне

судьба и взрослых, и детей.

Не возвращаются с войны:

погибли, без вести ушли,

в плену пропали, тьмы и тьмы

там павших ли, увечных ли…

Столетия идет война

и множит вновь потери, боль.

Ко всем безжалостна она

в противоборстве сил и воль.

Но пагубней война людей

против природы, против тех,

кто беззащитен, – вместе с ней

они исчезнут без помех.

Ровесник мамонтов – сайгак –

в степи калмыцкой, как мираж:

пять тысяч особей. И так

опасен гибели вираж.

Сайгачьи вдовы на войне –

идет отстрел, убой самцов:

рога по-прежнему в цене,

нажива есть в конце концов.

Редеют вновь в степи стада,

сайгачьи вдовы без детей,

и что останется тогда

после охотничьих затей?

Виной не только браконьер –

виной беспечность и бездумство.

Загнав сайгаков в наш вольер,

спасемся ли от тугодумства?

Указ, приказ, как на войне,

читаем сводки, как с фронтов,

несем потери на войне –

все меньше рогалей-самцов.

Невесты есть без женихов,

и вдовы есть в степных стадах…

Одна полынь для них, что вновь

горчит на вянущих губах…

14.11.2016.

[1] Шююрмег (калм. шүүрмг) – сушеный творог.

[2] Харачи – (калм. харач) – матица, круг (юрты).

[3] Ширдык (калм. ширдг) – войлок, шитый в два слоя и украшенный орнаментом.

[4] Лама – буддийский священник.

[5] Сохор-Тарба – первая часть имени означает с калмыцкого языка слепой, вторая часть с тибетского – избавитель.

[6] Эрлик-хан – в мифологии монгольских народов владыка царства мертвых, верховный судья в загробном мире.

[7] Заячи – распорядитель судеб.

[8] Йоря́л – благопожелание.

[9] Арша́н – божественный нектар.

[10] «Хотя чай и жидкий, он первое угощение» – калмыцкая пословица.

[11] Джомба́ – калмыцкий чай лучшего приготовления.

[12] «Пить нечего, а любит джомбу» – калмыцкая пословица.

[13] Аага́ – деревянная пиала.

[14] «Без воли силы нет, без соли вкуса нет» – калмыцкая пословица.

[15] «Коренастая старуха подпрыгнула на верх кибитки. (Половник)» – калмыцкая загадка.

[16] «Пока выпьет чашку чая, десять раз изменится» – калмыцкая поговорка.

[17] Бу́мба – обетованная страна в калмыцком эпосе «Джангар».

[18] Джа́нгар – эпический хан-герой.

[19] Эдринг (калм.) – деревянная зубчатая скалка, которой выделывают кожу.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *