Проза Валерия Шелегова

Шелегов Валерий Николаевич родился 13 декабря 1953 года в городе Канске. После окончания средней школы №6 в 1969 году поступил в Томский геологоразведочный техникум. С 1972-го года работал на Крайнем Севере.

В Усть-Нере работал в ВИГРЭ геофизиком, геологом на штольне в разведочной партии. Работал охотоведом Оймяконского района. В золотодобывающей артели «Мир». В 1996 вернулся на родину в Канск.

Прозаик, поэт, публицист. Выпускник Литературного института имени   А.М. Горького в Москве. Первый рассказ «Санька – добрая душа» был опубликован в 1984 году в журнале «Дальний Восток» №4. Автор книг: «Ленские подснежники», «Зелёный иней», «Пока горит костер Звезды небесной», «На Индигирке», «Оймяконский Меридиан».

Книга прозы «Луна в Водолее» отмечена Русской национальной премией «Имперская культура» имени Э. Володина.

Член Союза писателей России. Живет и работает в городе Канске Красноярского края.  

 

Батя
Ода русскому человеку

 

 

– Лёха-Малёха. Парень!

В углу ангара собрались мужики в табачном чаду вокруг полубочки, доносится гогот. Лёха шлындает по бульдозерному боксу в окружении трёх рыжих дворняг. Мальчишку бульдозеристы любят.

– Батяня!

На «батяню» Лёха отзывается. «Батя» для старателей его дед – Клеймёнов Николай Николаевич, председатель золотодобывающей артели «Мир».

Артель «Мир» добывает ежегодно около тонны золота. Целая орда мужиков и баб трудится круглый год, чтобы изъять из участков земной тверди золотой металл в виде хлебного зерна и мелких самородков с тыквенное зернышко.

Зимой ремонт техники. Бурятся полигоны под взрывы. Ведётся «вскрыша песков». После чего японские мощные «Като» и челябинские «330-ые» отвалами отгарнывают за борта полигонов, снятую взрывами пустую породу. Вода ручьёв и речек – главный «старатель» на золотодобыче.

Оймяконский район Якутии известен как Полюс холода на земном шаре. Случались температуры и минус 71,20. В якутском селе Томтор поставлена памятная «стела» этой отметке мороза. Ниже температуры только в Антарктиде.

Промывочный сезон мимолетный. И только председатель артели знает весь ад напряженной работы, в котором варится артель круглый год. Старателю, что? Заработал «трудаки»?! Получи и отдыхай. У председателя за артель голова болит круглый год. На языке старателей Клеймёнов – Батя.

 

***

 

Клеймёнов с начала шестидесятых «старается» на Колыме. В своё время обучился на транспортника-строителя в Харьковском институте им.Кирова. Три армейских года строил Байконур. Позвал друг на Индигирку. Клеймёнов принял на Нелькане золотодобывающую старательскую артель «Мир».

На дворе третье тысячелетие от Рождества Христова. Клеймёнов человек верующий, отмечен Матерью Церковью «Благодарственной грамотой». За милосердие, за крупные денежные вклады в строительство Божьих храмов в России и на Индигирке.

После Рождества Батя вернулся из Москвы рано на Индигирку – до крещенских морозов. Привёз он и внука Лёху. Сын Игорь в «Мире»; горняк. Благоустроенное жилье в артели свое. Батина квартира на одной площадке с сыном. Утром прихватил внука на базу.

База поднята над районным центром Усть-Нера высоко на плато – в холмы предгорий. Горы над Индигиркой в этих местах заоблачные. Заслоняют с юга посёлок от солнца до февраля, пока высокое солнышко впервые за долгую зиму не заглянет в посёлок. Лютые морозы, туманы. Не шибко ласковое к человеку место на земле.

На дворе туман от лютых холодов серый от угольной пыли; остро воняет выхлопами дизелей. В боксах идет ремонт техники, по-летнему тепло.

За высотным забором старательской базы посёлок «Ремпункт» на Колымской трассе. Сорок лет назад дома рубились из брёвен прочные, веселые от новостроя. Колыма в те годы основательно обживалась. «Валютный цех страны…»

Время не щадит никого. Ныне «Ремпункт» в убогом виде: дома вкривь и вкось. Щелястое и продувное жилье. Требуется уйма угля для печей. И население в ночное время возит на санках в мешках уголь от старательской котельной. Мне достается от главного инженера за этот убыток. «Старшаком» базы Клеймёнов поставил меня.

Кочегарит в котельной «шерстяной» из донецких приезжих. На Ремпункте у сестры «шерстяного» дом. Вася Руденко принял на работу в артель «шерстяного» по ходатайству сеструхи. В её доме старатели частенько подгуливают. «Шерстяной» борзее. Батя этого не знает. Отдуваюсь, но такими мелочами не беспокою председателя артели. Жизнь…

Обнаглел «шерстяной». Пьяный каждую смену является. Пьёт у сестры с начальством артели. Зима лютая. Два ангара, набитые техникой. Столовая, общежитие.

 

***

 

Кончилось моё терпение. Однажды утром, «шерстяной» зашел в «нарядную» расписаться в журнале. Пьяным заступал на смену. Под утро протрезвел. Я ночь не спал – следил, чтобы кочегар не заморозил систему отопления, не проспал котлы. После росписи в журнале, жестко решил:

– Пошли на двор, – вытолкнул его из вагончика.

Дрались, остервенело.

После драки «шерстяной» кочегар приходил на смену трезвым.

Достал пьянством – второй кочегар. В общежитии старателей, парень вековал с «шерстяной» бабенкой с Индигирского продснаба. Жили они отдельно от старательского стола. И я никак не мог привыкнуть к запойной кладовщице.

Однажды ночью проснулся с необъяснимым страхом. Ощупал батарею рядом с кроватью, а чугун уже ладонь леденит. Четвертый час утра. Мороз лютует, фонари по периметру базы едва видны в тумане.

Дверь в котельную подперта ломом изнутри. Бился-бился: раскачал железную створку ворот в котельную – упала изнутри подпорка. Спят, голуби, обнявшись, на куче остывшей золы. Как черти грязные, лиц не различить. Огонь под котлом едва дышит. Воды в котле почти нет?!

Заступая «старшаком» базы, первым делом изучил запуск аварийного дизеля-электростанции и систему подкачки воды в котел. Тепло в боксах – первооснова жизни старательской зимней базы.

Растолкать до пробуждения парня кочегара не получилось – пьяные с подругой смертельно. Электронасосом закачал воду в котел, с улицы тачкой подкатил уголь к топке, закидал на колосники, тяга на мороз хорошая и без надува; скоро отключил.

Выбрал – вычистил золу под топкой. Вывез золу тачками на мороз. Настроил котельную работать. «Нарядная» рядом с котельной. Вызвал милицию из посёлка, сдал парня с пьяной бабёнкой в «вытрезвитель». Достали «шерстяные»!

Утром звонит Батя:

– Весь свет ты, брат, насмешил. Где кочегара искать? Теперь, сам работай…

Справедливо. В артели правило: не можешь – не берись. Смену кидал лопатой уголь в топку, пока главный инженер Совков не нашел человека для постоянной работы.

До артели Совков Виктор Петрович служил вторым секретарем райкома партии Оймяконского района. Строгий мужик. До райкома обретался главным инженером прииска «Октябрьский».

В годы «секретарства» Совков изредка захаживал ко мне на улицу Советскую, где в ветхом бараке времён «Дальстроя», я имел отдельную комнатку. Этот «рабочий кабинет» администрация посёлка «выделила» мне под давлением Совкова. С жильём на Севере – проблема.

В прошлом «оружейка» «опер отряда ГУЛАГа», последние годы пустовала под замком. Комнатка восемь квадратов. От батареи водяного отопления согрета; летом под полом вода. Я побелил стены, перевёз от Натальи письменный стол и спальную кушетку. Окончательно поселился там, чтобы «учиться заочно в Литинституте». Пришлось уйти из семьи. Однажды декабрьским утром, вернувшись из общежития геологов от «поэтов», обнаружил на крыльце квартиры свой чемодан с вещами.

– Кадет проклятый! Убирайся к своим поэтам! – проводила Наталья криком в форточку. – Ищи себе в другом месте «кабинет»! Дуру нашел…

Спорить не стал. Потащился с чемоданом по морозу на старую почту. Там работал электромонтёром Борис Душечкин, колымский поэт. Он пристроил меня в радиомастерской на первое время. Неделю спал на снятых с петель дверях, пока отыскался свободный угол в коммунальных службах посёлка. Письмо от Союза писателей с просьбой выделить мне «отдельное жильё», как «члену Союза писателей», в райисполкоме имелось.

Таким образом, мой уход из семьи – на три года до завершения учёбы в Литинституте – во многом определил мою дальнейшую творческую судьбу. У меня не осталось выбора. Только писать. Другой работы не имелось…

В эту «оружейку» и захаживал второй секретарь райкома партии Виктор Петрович Совков. Грехи замаливал.

 

***

 

После «отмены» Съездом народных депутатов СССР в Конституции «5-го пункта» – о роли партии – «руководящей и направляющей». Райком партии в Оймяконском районе скоро ликвидировался. На последнюю партконференцию, проходившую в Усть-Нере, делегаты меня не пустили. Я не состоял в компартии, пришёл как литератор, чтобы «зафиксировать историю».

Совков грубовато упрекнул:

– Есть и без тебя кому историю писать.

Среди «делегатов» много с приисков. Лишь Клеймёнов душевно поздоровался за руку. Хотя и мало знакомы. Остальные с опаской огибали холл, где стоял у высокого окна и ждал решения: «пустят или не пустят»?

Делегаты партконференции района проголосовали: «не пущать».

В артель «Мир» Совков и я пришли к Клеймёнову в один год. Совков – главным инженером. Я?

Батя сказал так:

– Занимайся своим делом. Мы не бедные. Одного писателя прокормим.

Я упёрся. Просился «учеником» на бульдозер «Т–330» Челябинского завода.

–Учиться надо в Алдане. Зачем тебе это надо? – кисло отмахнулся Батя.

– На тракторах – электроника, – гнул упрямо свою линию.

Клеймёнов хорошо подумал. Скоротечные решения не в его духе. На бульдозерах японского и челябинского производства работали мужики с десятилетним стажем; постоянные кадры артели. Доверить дорогую технику мне, казалось, безумием. Но Клеймёнов потому и Батя, что понимал суть человека. Мотив настоящего старателя.

– Хорошо. Надеюсь, трактором управлять научишься, – согласился.

Совков упёрся:

– Голову снимет технадзор. Выбирай любую работу – слова не скажу. К технике – не допущу!

Клеймёнов развел руками.

– Петровича ещё могу уговорить. А вот Технадзор – бессилен. Иди, не морочь себе и нам голову. У тебя есть работа – пиши.

К Клеймёнову в «Мир» пришёл четыре года назад. Он сам позвал.

– Валера, я знаю, что тебе тяжело. Приходи, потолкуем. Я тебе помогу, – однажды в феврале позвонил он.

Телефонный звонок Клеймёнова был неожиданным. Мы даже не знакомы. Председателя артели «Мир» знал понаслышке. Начальник Госпожнадзора майор Попов мой друг. Он «инспектировал» артели и общался с председателями лично. О Клеймёнове отзывался душевно.

Жил я трудно. Нигде не служил. Наталья нервничала. Газетных денег едва хватало на папиросы. Коля Шелях, младшенький сродный брат из Сибири – «старался» в артели «Западной» у Бушмакина, и каждый год помогал деньгами для поездки в столицу. Учился на третьем курсе Литинститута. Готовилась к изданию первая книга. По рукописи книги и публикациям в журналах меня приняли в Союз писателей СССР.

На приглашение Клеймёнова отозвался. Пришел.

В конторе «Мира» тесно от старателей. Галдёж.

– Тихо!

И наступила тишина. Только запели хрустальные брюлики люстры под высоким потолком. Такой у председателя сочный и мощный баритон.

– Вот, Сан Саныч! Пришел русский писатель. У него есть то, чего мы с тобой не купим на всё наше золото – душа! Придумай ему должность. Положи оклад. И пусть он занимается своим делом. Пустяками человека не беспокоить.

Сказано это было Губареву Сан Санычу, его заму по кадрам. Мне уступили край стола. Сан Саныч подсунул чистый листок бумаги.

– Распишись. Число не ставь. Номер счета есть? Жене на книжку? Хорошо…Текст заявления напишет отдел кадров.

Народ схлынул быстро. Остались мы в кабинете с глазу на глаз. Клеймёнов вытиснулся из своего кресла во главе долгого стола; в узком проходе в паре шагов от меня остановился у карты СССР на стене кабинета.

– Валера, скоро русские начнут отсюда разбегаться. Тяжёлые времена нас всех ждут. Вот карта страны. Ткни пальцем в любой город, и я куплю тебе там квартиру. Проплачу из своего председательского фонда.

Я помолчал, пораженный предложением. Мне, конечно, было многое известно о старателях. Клеймёнов завидно, по отзывам людей, отличался от своих коллег – председателей.

Золотодобывающая артель – такая мельница, что любого сотрет в порошок, если станешь показывать норов. И уж точно, работа там не для поэтов. У Бати работать было безопасно людям в том смысле, что он сам любил неординарных людей, выслушивал их и не обижал. Хотя боялись Батю его заместители до тряскости в коленях и до заикания.

Гигант внешне, он и в делах и поступках не проявлял мелочности, не жил злопамятным и сволочным. «Каждому – своё», – вершил справедливо. Народ знал это. И устроиться работать в «Мир» было не так просто. Сволочной народишко сам отсеивался.

Я молчал, сбитый с толку: Кто я есть такой? За какие заслуги?

Клеймёнов вернулся к окну за его креслом.

Развалистый в плечах. Всё в нём крупное – изящное, будто точёное – из античного мрамора. Кучерявится седым волосом грудь под распахнутым воротом клетчатой рубахи. Зрелый мужик. Просторная меховая безрукавка скрадывает полноту; лоб породистый – высокий залысинами.

Подчёркивает античность образа и шелковистая русая борода, в меру подобранная ножницами. Умный взгляд таит в себе нечто такое, что, если носишь ты камень за пазухой, камень этот не утаить.

Фамилия Клеймёнов на Иртыше знатная. Атаман «Клеймёный» – сподвижник батьки Ермака.

Клеймёнов продолжил, заметив моё замешательство:

– Валера, все эти годы я следил за твоей судьбой. Справедливо мыслишь, хорошо пишешь. И я не хочу, чтобы ты, талантливый русский писатель, здесь спился и сгинул от безнадёги. Мне не трудно тебе помочь. Хочешь, сделаю богатым человеком?

Я подумал. «Богатым сделаться» – отказался.

– А квартиру? На родине в Канске. Давно отец зовет. Семью везти некуда…

Разговор неожиданный для меня и тяжелый. Впервые столкнулся с такой бескорыстной оценкой моего литературного ремесла.

Батя, прежде чем пригласить меня, подумал хорошо. Так стал «работать» в артели «Мир».

В апреле Клеймёнов оплатил из «председательского фонда» квартиру в Канске, купленную в доме с «долевым участием».

Прошел год.

В конторе артели «Мир» бывал не часто, чтобы не мозолить глаза заместителям Клеймёнова. Тихо и незаметно обитал в ветхом бараке на улице Советской. Если требовался к семье, звала дочь.

Наталья посмеивалась:

– Кадет, проклятый…

Дочерей и Наталью любил и тосковал постоянно.

Так складывалась жизнь.

 

***

 

За пару недель до Нового года зашел в контору к Клеймёнову. Батя был не один. Ругался он на Сан Саныча так, что тот дар речи потерял:

– В артели столько народу числится, а на свинарнике работать не кому. Уткин сдохнет на Малтане без помошника. Триста свиней в говне тонут! Молочных поросят – вам подавай к Новому году?!

Молодым специалистом я работал на Малтане геологом от Верхне-Индигирской геологоразведочной экспедиции. В те годы на речке Малый Тарын базировалась разведочная партия. После разведки золотоносной россыпи, ГОК отдал месторождение старателям. В общежитии, в котором я когда-то обитал, теперь располагался свинарник на триста свиней.

Я хорошо представлял озабоченность Бати. Сам вырос при свиньях и корове в частном секторе на окраине Канска. День не уберешь загон, в навозе тонет скотина. А свиней еще поить и кормить комбикормом надо дважды в сутки. Обогревать от лютых морозов. На долгий барак две печки из бочек. Дрова пилить бензопилой на морозе. В общем, ад, а не работа. Понятно почему, что кто-то не выдержал и дернул с участка. От районного центра до участка Малтан сотня верст. Он за прииском «Нелькан». Летом дорога на Нелькан через горный перевал. Зимой перевал непроходим, переметается; зимник по Индигирке.

 

***

 

Я принял решение. Вечером за ужином, при детях объявил:

– Новый год встречайте без меня. Надо артели помочь.

Утром я был в конторе артели в полевой зимней одежде, с рюкзачком за спиной.

– Николай Николаевич! Мы с женой посоветовались и решили: поеду на Малтан к Уткину.

Клеймёнов выслушал, думая о своём.

– Мне нравится твоё отношение к артели. Вижу, готов ехать, – подобрел лицом, улыбнулся.

– Прямо сейчас…

– Хорошо. Шофер на УАЗике отвезёт тебя на участок. Когда появится замена, вызволю…

 

***

 

Толя Уткин русский «вечный трудник». Всё умеет, все может и на трудности не ропщет. Добросовестный, худощавый крепыш. Улыбка слегка застенчивая, грустные все понимающие глаза. К сорока годам изработался из-за своей безотказности. Без помощника на свинарнике он обходился неделю, но поросята у него не голодали.

Хлысты лиственницы распилены на чурки и печи добротно греют свинарник. Сил доставало у мужика чистить только у маток с подсвинками, чтобы не простыли поросята. Взрослые же кабанчики бултыхались в загонах по брюхо в жидком месиве.

Вот судьба! Когда-то в бараке жили романтики геологи, звучали гитара и смех. Теперь голодный рёв сотен поросячьих глоток. Для своих рабочих артель «Мир» поставила домики для жилья, высокие боксы для тракторов и столовую верстой ниже геологоразведки. Барак общежития в старом посёлке не стали разбирать, приспособили под свинарник.

В артели не принято появляться на участке в тайге без пол-литра. УАЗик привёз меня к домику рядом со свинарником уже при звездах. Толя пить отказался. Водку оставили к Новому году. Поели вареной свинины, попили крутого чая и за дело. У старателей не принято «оставлять дела на завтра, а женщин – на старость».

Уткин – крестьянского рода из Старого Оскола. У Клеймёнова в тех краях «Колхоз», «подсобное хозяйство артели». Свекла с полей колхоза перерабатывалась на сахар для артели; хлебное зерно с нив – на муку и комбикорм для свиней; мёд с колхозной пасеки; говядина в тушах мороженая. На Индигирку грузы доставляли артельские КАМАЗы.

 

***

 

Красная рыба кета вылавливалась старательской бригадой в магаданских нерестовых речках. Картошка сибирская в ящиках в тёплом складе; дикая оленина из-под ружья эвенов в ледяной штольне. Клеймёнов не экономил на старателях. Кормил людей. Давал зарабатывать.

В Старом Осколе артель «Мир» держала дорожную технику, перевалочные склады. В сельской местности старатели строили дороги. Со временем Батя отдаст базу в Старом Осколе своим соратникам. Сам переберётся с семьёй жить под Москву на Мытищенское водохранилище.

 

***

 

Для вывозки навоза из свинарника приспособлена полубочка корытом на салазках. Вдвоем запрягаешься в гужи и тянешь – рвешь жилы. Обратно с мороза тянешь на этих салазках воз смолистых чурок для печей. Сырая лиственница тяжелая, на лютом морозе колется топором, как стекло. Мешки с комбикормом в холодном складе. Триста килограммов на одну кормёжку.

Рядом со свинарником, на тракторных санях гора льда, колотого на озере. Вокруг горячих печей жмутся железные бочки. В них закладываются куски льда. От холодной воды свиньи простывают. Печи топятся дровами и углём до малинового жара. Лёд тает. Тёплую воду вёдрами черпаешь и носишь в корыта свиньям.

И так дважды в сутки. Времени хватает только на сон. Первую ночь после приезда, работали с Уткиным по-старательски. До рассвета вычистили от навозной жижи все загоны.

Выспались. Опять за работу. Разворошили из-под снега огромную гору древесных опилок. В артели летом пилятся брёвна на пилораме. До морозов опилки вывозят к свинарнику.

Проходы посыпали опилками. Накормили-напоили наших «робят». Кабан видом лесного вепря с клыками – оказался лютым и прытким, несмотря на громадную тушу.

Окрестил его «Борисом Ельциным» и отходил совковой лопатой от души.

Толя смеётся:

– Скотина-то в чем виновата?

Хряк Борька перестал кидаться и кусаться, когда у него чистишь клетку, и засыпаешь в корыто сухой комбикорм, льешь пару ведер тёплой воды. Зверем хрипит, но пятится от железной лопаты в лоб. Так бы Ельцина за его дела. В урочный час. Да не случилось для России «урочного часа». Растерялась, притихла Матушка наша…

 

***

 

К новогоднему столу Толя Уткин выбрал не совсем уже, но «молочного» еще поросенка. В поселке – в столовой артели включили печи. Нагрели помещение. Поросенка изжарили в духовке. Приехал с Нелькана Герой Социалистического Труда Трунов, начальник участка на Малтане, работавший к тому времени в артели. «Героя» Трунов получил на госдобыче и славился местным «стахановцем»; доверенное лицо Бати.

И напились мы все, как свиньи. Утром опохмелились и 1 января – по-старательски – опять впряглись в работу. Трунов выдал со склада негашеной извести. Порядок в свинарнике навели такой, хоть в тапочках в проходах ходи. Белизна побелки на досках загонов забавляла нас самих.

– Батя бы видел, – вздохнул Уткин. – Но он никогда сюда не зайдёт.

– Зайдёт, – успокоил Уткина.

Мне тоже хотелось, чтобы Батя похвалил Толю. Клймёнов носит в холода тёмно-синий комбинезон – «ползунки» лётного командирского состава; авиаторы приодели его и в «лётную» меховую командирскую куртку. На крепких литых икрах – шикарные блескучие мехом торбаза, сшитые с оленьего тёмного камуса; чёрная норковая ушанка – лихо подвинутая на затылок. Человек он внешностью опрятный – притягательный, речь всегда умная яркая, «по делу».

 

***

 

В апреле Клеймёнов приехал на участок. Снега еще глубокие, не тронутые теплом. Ежедневно над долиной Малтана искрится низким коромыслом яркая цветная радуга; близкая, хоть руками трогай. От солнца и белизны снегов слепнешь.

Малтан без людей пребывает в сонной дремоте, серыми домиками и бараками едва заметен среди глубоких снегов. В боксах пора начинать ремонт бульдозеров; чистить ледник – старую штольню в горе за рекой. Работы предстоит много, начали подъезжать с материка старатели. Клеймёнов приехал с оценкой дел.

Приехал Батя не один. Подмену – двух рабочих «молдаван» привёз. Мне стало жаль наши с Уткиным труды. «Молдаване» – по северу, слывут вороватыми. С комбикормом весной везде проблема. Рядом прииск Нелькан. Набьют теперь дорожку на Малтан приисковые хозяева, кто свиней держат. Да и поросята хорошо подросли. Свинарник не «актирован», подсвинков – кто их считал? Точно пустят под нож…

Так в последствии и обнаружилось.

В свинарник заглянуть у Клеймёнова не было намерения – не его уровень.

– Ладно, уважу, раз утверждаешь, что торбаза не измажу.

После осмотра свинарника, Батя подозвал стоявшего в сторонке от машины довольного Толю Уткина.

– Собирайся с нами в Усть-Неру. Поедешь в отпуск. Отдохнешь. К началу промывки вернёшься.

 

***

 

Семья моя на материк перебралась окончательно. Квартиру в Усть-Нере Наталья продала. Артельский КАМЗ – заботами Бати – увёз контейнер с вещами в Магадан. Из бухты Нагаева на сухогрузе контейнер плыл до Находки, до железной дороги; за счёт артели железнодорожный контейнер с вещами благополучно доставился в Канск. Я остался зимовать на Индигирке.

О Бате я часто думаю. Почему именно он позвал и помог? Предки тобольских казаков, пришедшие в Сибирь с Волги с батькой Ермаком, рождённые у костра, радели о Святой Руси. Державу Российскую до Тихого океана поставили. Отечество, по утверждению Льва Толстого, создали казаки. «Казачьему роду – нет переводу». Прав Достоевский: «Широк русский человек…» Но «сужать» его все-таки грех. Это уже будет не русский человек. А какая Россия – без русской души? Без таких людей как Николай Николаевич Клеймёнов?!

Предупреждал Сын Божий: «Придут и Именем Моим назовутся. По делам их судите. Не верьте слугам дьявола…».

Наши Души наследуют внуки. И это всегда так. Человек рождается и начинает жить. Богом ему изначально назначена мудрая душа – всё предопределено свыше. Но так уж устроил Господь мир, что тварь живая обязана растить своё потомство. Человек в отличие от твари, растит духовное древо своего рода. И «учительство» новорождённой Душе исполняется назначенной Богом мудростью.

«Мудрость была всегда; прежде пределов вод земных; прежде Земли и неба». «Была художницей у Бога».

 

***

 

Почему часто дети так не похожи на родителей и внешностью и характером?! А ликом в дедов или прадедов?

– Батяня! Ну-ка изобрази в лицах, как нас сегодня оттягивал Вася Руденко? – Подначивают малолетнего Лёху старатели. Батяня – вылитый Клеймёнов.

– Я сегодня почему-то очень добрый, – понимает игру слов Батяня. – Поэтому, пользуйтесь, рабы, моей добротой.

Батяня натурально изображает в лицах зама председателя артели Васю Руденко. Также пыхтит, пыжится, говорит,  отдуваясь, надув румяные щёчки.

Старатели падают от смеха. Гогот стоит такой, что слышен за стенами ангара. Батяня одет форменно, как и его дед. Сшитые на заказ – «лётные» ползунки и меховая «лётная» курточка. Из оленьего камуса торбаза; шапчонка норковая на затылке открывает чубчик и светлое курносенькое личико. Глаза золотыми крапинками светятся смешинкой. Приклей бороду и вылитый Батя! Мальчишка развит не погодам. Кажется, весь дедовский опыт – опыт Батин в нём уже обретён.

– Ну, ты даешь! Лёха-Малеха! Батяня, изобрази деда…

Батяня снисходительно бросает опытный взгляд на земляной пол. Хмыкает.

– Что, целкость потеряли? В бочку попасть уже не можете? Окурки везде разбросаны.

Опять хохот. Клеймёнов терпеть не может грязь в боксах. Сам не гоняет – бесятся его заместители. Иной старатель из лени подняться не хочет до полубочки; швыряет окурок издалека и промажет мимо «урны». На разводе закрепляется «уборщик» бокса. Следят за чистотой старатели по очереди. Маленький Батяня папиросный дым не переносит, даже его дед – Батя при нём в кабине своего «уазика» не курит.

– Надымили! Так бы работали! – продолжает «спектакль» Батяня. – Перекрою кислород.

Опять хохот.

– Как скажешь, Батяня. – соглашаются мужики. Поднимаются и идут к тракторам.

– Батяня, раз уж ты такой справедливый, прикажи выдать «норму» к празднику.

Лёха-Малёха соображает: «норма» в артели – спиртное.

– Хорошо! Дам команду Васе Руденко, – хмурит брови, как дед.

Это уже и не игра слов, понимает Батяня. Мужики передают свою нужду председателю артели.

Клеймёнов рычит на своих подчинённых:

– Старателя я люблю! Обязаны и вы его любить, а не гнобить. Он нас кормит, а не мы его…

 

***

 

Артель «Мир» шефствует над «семейным детдомом». Детский дом в посёлке Усть-Нера размещается в высотной кирпичной коробке. Дети в нём собраны из всей Якутии. Большинство русские ребятишки. Живут «семьями». Одну «семью» опекает Клеймёнов, ни в чём детям отказа нет. Артель «Мир» на Индигирке – наипервейшая. Богаче её только артель «Богатырь». Батя заботливо – без показухи – относится к своим людям. Не гоняет рабочих «завтраками» за расчётом после закрытия сезона. Чем шибко грешат в других артелях.

Но внук Бати приходит в тракторный бокс все-таки не для забавы с мужиками: голуби под крышей ангара зимуют в тепле. И это дивно – на Полюсе холода. И диво это только в артели «Мир». Кто-то минувшим летом привёз пару сизарей с «материка». Хозяин птиц «отстарался» и покинул Индигирку. Пара голубей чертила небо над посёлком до самых заморозков. Когда и как проникли голуби в тёплый ангар, один Бог знает. Знак для артели добрый: вольная птица нашла спасение от лютых холодов под крылом Вождя суровой старательской орды.

Внук Бати чем-то походил на этих беззащитных, но в тоже время сильных и вольных птиц.

Механик базы Иван Шершень соорудил кормушку у дальней от ворот стены. Подвесил на веревках крышку от фанерного ящика к швеллеру; под кормушкой перевернул на попа железную бочку. Лёха с этой бочки доставал ручонкой до кормушки, сыпал голубкам жменьками просо.

В боксе зимовали и артельские бесхозные псы, такие же чумазые от земляной пыли, как и комбинезоны слесарей. Маленький Батяня тащил в сумке косточки из столовой, распределял их псам, чтобы не ссорились собаки. Однажды Вася Руденко приказал отстрелять собак. Батяня вступился. Теперь псы живут в тепле, сытые отходами столовой.

Старатели собак не гонят – это хоть какое-то напоминание о далеком доме, во дворе которого обязательно живет свой голосистый сторож.

– Пойдём, – кивнул Батяня механику. – Покормим голубей.

Лёха-Малёха подражает деду автоматически. Даже этот кивок головой знаком старателям, таит в себе нечто такое, от чего иногда мужики бледнеют, когда этот кивок сделан Клеймёновым.

Эскорт из трех рыжих собак двинулся за ними. У Ивана припасено ведро с пшеном за бочкой.

– Помочь? Вот так!

Иван подхватывает парнишку и ставит на днище бочки. Батяня оглядывается вниз, ждёт.

– Ах, растяпа! – Иван бежит в курилку за стулом.

Теперь Батяне ладно. Со стула он достаёт кормушку подбородком. Тянет жменьку пшена к переступающему кособоко голубку. Коготки птицы скребутся по фанерному днищу, но голубь не пугается мальчишку, не взлетает с насиженной кормушки. Он прихрамывает; кто-то швырялся камнями. На кабинах и капотах тракторов голубиный помёт – за это гоняли по глупости – от злости: попробуй не отмыть голубиный помёт!  Вася Руденко шкуру спустит.

– Бедненький! – Жалеет Батяня зашибленного голубка. – Не бойся, мой холоший.

– Подай ессо горсточку, – просит Ивана.

Обычно Батяня не сюсюкает.

Иван без дела пшеном не сорит, подает малыми горстями.

– Ну, со так мало? – нетерпелив Батяня.

– Ес-со!

Иван протягивает горсть «ессо».

– Гуля-гуля. Дугачина, я зэ тебя не обидю.

– Поскрёбывание голубиных коготков о фанеру прекращается.

– А ты боявся, – кормит Лёха голубка просом с ладошки.

Не пугается Батяню и белогрудая голубка. Планирует на крыльях со швеллера на фанерную кормушку. В боксе зимуют и воробьи. Пересыпаются стайкой вкруг кормушки, но не садятся. У ног Ивана повизгивают рыжие чумазые собаки, будто радуясь за своего повелителя Батяню. Идиллия! Мужики перестали стучать железом, наблюдают от тракторов. А Батяня заливается счастливым смехом – у дальних ворот слышно.

Загремело железо. Значит, Клеймёнов в бокс зашел с мороза.

– Слезай, дед идёт. – Хочет Иван снять со стула Батяню.

– Слышу! – Недоволен Батяня. – Я ему голубка дам подержать.

Клеймёнов идёт по боксу вразвалочку.

– Не проголодался? – Снимает внука со стула и ставит перед собой.

Косится на жёлтое просо вокруг бочки.

– А то в столовой кисель тебя ждёт.

Кисель из брусники Лёха-Малёха обожает. Ест его ложками из глубокой фарфоровой тарелки, как суп. Клеймёнов тоже вынужден «любить» кисель.

 

***

 

В столовой на раздаче очередь. Обед только начался. Столик председателя артели в глубине зала у высокого светлого окна. Поверх стекла натянута пленка, оттого свет в окне матовый. Зима на дворе. Плёнка сохраняет тепло.

В очереди оживление, хохот от анекдотов. Теснятся, дают свободное место у раздачи. Батя не любит, чтобы ему прислуживали у стола. Сам по-хозяйски оценит порядок у плиты, выберет блюдо. Питание в артели за счёт «председательского фонда». Выбор блюд хороший. Оттого часто из посёлка у Бати гости к обеду. Сегодня никого нет.

– Только кисель! – Важно требует Лёха-Малёха. Ему и не знаемо, что кисель варят только для него. Старатели пьют чай.

Забирает тарелку с холодным киселем и на вытянутых ручонках несёт к столу.

Клеймёнов отказывается от борща, берет жареную оленину, картофельное пюре.

– Жаль, – сокрушается повариха. – В поселковой столовой такой борщ на вес золота.

– Старатели – заработали, – гудит Батя.

– Наташа! Ты ведь знаешь, не люблю повторять! Опять?

На краю разделочного стола Клеймёнов заметил пожеванный сигаретный окурок в губной помаде. За привычку курить возле плиты повариху Наташу кличут за глаза «Окурком». В артели у всех есть «погоняло». Вторую повариху за телесные формы «Коробочки» – нежно кличут «Дюймовочкой». У Дюймовочки не переводится летом на участке бражка. Когда Батя на полигоне или в Нелькане, старатели водят хоровод вокруг Дюймовочки.

В старательских артелях круглый год «сухой закон». Но на День металлурга в июле исключение делается: кто не в рабочей смене, отмечают праздник в столовой за раздольным общим столом. Профессиональный праздник. И Батя во главе стола. В завершение праздника в посёлке старателей – одни свиньи остаются трезвыми. По едкому наблюдению поварихи «Окурка» – Наташи.

Летом поросята роются вольно в загоне рядом со свинарником. Стадом бродят по старательскому посёлку; часто гоняются с рёвом за собаками, отгоняя псов от полубаков с отходами кухни. Постоянное лежбище у свиней в лужах на задворках столовой.

Старательский посёлок Малтан летом наполнен людьми, оживлён в белые ночи. Но шума нет. Работаю сменами по двенадцать часов. Соблюдается тишина для отдыха.

Долгая теплица для овощей каждый год накрывается плёнкой в отдалении от домиков и бараков. Изнутри подсвечивается лампами дневного света. Издали эта теплица видится нарядным белым пароходом на рейде. Там музыка не запрещена. Радует душу.

 

***

 

Батя сам никогда не лишит старателя «трудодня» за провинность. Дисциплина держится наказанием трудовым рублём. В завершение промывочного сезона «трудодни» – расчёт старателя. За халатность к технике, за отлынивание от работы, рабочий может быть наказан «трудаком», то есть вычетом одной отработанной смены. Поэтому разбрасываться «трудаками» – себе дороже. Артельский закон суровый, но справедливый. Горные мастера, механики и энергетики – отвечают за свои участки работ. Клеймёнов стружку снимает за недосмотры жёстко. За окурки на плите Наташе поварихе не раз выговаривалось Батей. Внук Лёха-Малёха вступался.

– Не обижай её, дед. С женсинами разве можно воевать?

– Нельзя, – соглашался Батя.

И поварих Наталью с Дюймовочкой замы не гнобили.

 

***

 

У «Мира» несколько полигонов. Малтан самый обжитый и благоустроенный посёлок. Другие участки не менее благоустроенны и веселы для работы и жизни. Но Батя любит Малтан. Для него здесь содержится в чистоте и порядке «командирский» вагончик. В летнюю пору, рядом с горной речкой, белыми ночами красота.

На Севере все живет захватывающе мощно, ярко и скоротечно. Поэтому и лиственница – вечером голая – утром уже вся нежной зеленью укутывается в добрый час. Другому кустарнику и суток хватает, чтобы ягодку в соцветии зачать. Мох ягель персидскими дорогими коврами устилает предгорные плато и склоны сопок.

И везде – куда не глянь, хозяевами августа сиреневый узким и долгим листом Иван-чай и багряная копеечным листом колымская стелющаяся березка. Ах! Колымское лето! Сколько мощи и воли в тебе! Сколько жизни и тишины в неоглядных горных увалах и долинах – хрустальные водой ручьями и речками…

 

***

 

Дело своё Клеймёнов любит. Людям своим доверяет. Летняя усталость заботами давит. Иногда в дороге попросит шофера Бориса свернуть к высокому берегу Индигирки. Сядет на раскладной рыбацкий стульчик, расслабится и может отдыхать час, любуясь полноводной и быстрой Индигиркой.

Тоскует Батя о прожитой жизни, о скоротечности времени. Будто заснул и проснулся; уже и старик. Разве поделишься такими мыслями с кем. В этой скоротечности все живут неотвратимо. И в могилу ничего не унесёшь. И не жалко нажитого оставлять. Утрата этого прекрасного мира душу томит. Пожить бы еще, поработать. Всему свой час, время всякому делу.

 

***

 

Под Москвой в Ерёмино Батю ждет кобель Бат, старый рокфеллер. За пятнадцать лет рядом с хозяином пёс вроде как принял и облик своего хозяина. Говорить только не научился. Но глазами Батя и Бат понимают друг друга. Внук не всегда с Клеймёновым. Вдвоём с женой тоже редко остаются. Гости с Севера едут чередой всю зиму.

Под весну, когда затишье, Батя частенько начинает заглядывать в бар с винами. Мера выбрана. Постоит, посмотрит на ряды различных по виду бутылок, закроет бар. Вздохнет, потрепит пса Бата по загривку:

– Пошли, брат Бат, гулять…

 

***

 

Старатель на золотодобыче – это особая жизнь, особая судьба. Один год Клеймёнов «старался» даже в Колумбии. Рассказывал: русскому мужику – «ни ксёндз, ни чёрт не страшен». Цитируя Гоголя. За мелкобродной речкой, которую отрабатывали русские старатели в Колумбии, ютилась деревушка. Местные жители, опосаясь крокодилов в реке, зазывали старателей за местной «чачей» на свой берег. Обменивали они эту «чачу» на солярку.

Нашим мужикам реку переплавиться, кишащую крокодилами, раз плюнуть. Кусок мяса на долгую палку насадят для отвода тварей, на резиновой лодке переплавляются. Напьются там «чачи». Обратно – самосплавом. Морду однажды крокодилу по-пьянке кулачищами расколотили. Бригадой изловили зубастую тварь, пасть ей разодрали и надавали по сопатке. После этого крокодилы стали разбегаться от русских старателей, когда они купаются.

Клеймёнов не в пример другим образован, знает на память много стихов. И не абы какие – скабрезные. Однажды в застолье удивил стихами Николая Рубцова:

«В горнице моей светло.

Это от ночной звезды.

Матушка возьмёт ведро,

Молча принесёт воды…»

Редкими стихами Павла Васильева, шутя, порадовал:

«Баба, что дом, щелястая всюду.

Ночью она глазастей совы.

Только поддайся бабьему блуду.

Была голова – и нет головы…»

Атаманская казачья кровь в Клеймёнове во всех его поступках сказывается. «Атаман» на тюрском наречии «отец – мужчин».

«Батя» – он же «отец родной», – для орды русских старателей.

На бытовом уровне в символах редко кто разбирается. Всё приходит по наитию. Какого рожна человек заслуживает, той мерою ему и меряется. Я всегда сравниваю Клеймёнова с Аттилой – вождём гуннов.

Лёха-Малёха повозил ложкой в киселе. Надулся на деда:

– Много мне, хошь бы помог.

Клеймёнов отставил свою тарелку с картошкой и мясом. Чисто протёр ложку салфеткой от картофельного пюре. Тарелку с киселём подтянул на серёдку между собой и внуком.

Ах, как хорошо душе в такие минуты! Я всем сердцем люблю Клеймёнова и его внука Лёху-Малёху – Батяню; родные мне по вере и крови русские людей. Люблю их за намерения, за дерзновение в делах. Люблю за милосердие ко всему окружающему живому миру. Люблю их за разделённую со мной судьбу.

 

 

Кузины лужки

Рассказ

 

В сумерках за рекой на болоте кричит одинокий журавль. Зовет журавушку с хлебных полей. И крик этот тревожный одинокого журавля слышен всем пасекам, расположенным вдоль соснового бора над Каном.

Пасека Таптуна поднята высоко над долиной реки. Разноцветные ульи, укрепленные на высоких подставках, выставлены рядами на чистой от травы кулижке, открытой солнцу. Вольное глазу дикое поле из трав и полевых цветов, долгим и крутым склоном стелется вниз до самого обрыва с террасы к Кану, где в низу чистые луга и березовые леса, где ольха и лоза, черемуха раскидистая густо заступают подход к реке. Место это зовется «Кузины лужки».

Жил тут когда-то известный своей нелюдимостью Кузя. Стояла в этих местах колхозная пасека. Теперь пустошь на месте дома и яма омшаника с остатками обгоревших бревен и досок от строения, да сосна вековая сохранилась. Чуть поодаль грузная белым становищем одинокая береза, ровесница этой сосне.

Каждое лето пустошь прорастает таежными цветами и травами. Иван-чай вымахал в рост человека; семейно обозначил себя осот. Будто кляксы от школьных чернил, то там, то здесь бросаются в глаза пушистые фиолетовые цветы, пахучего мёдом осота, оттого и манит он к себе мохнатого шмеля и пчел.

Дикое поле богато разнотравьем. Тут тебе и душица рядом с душистым клевером, и жёлтый донник поднял голову на рослых стеблях. Над полем высится высохший в стебле и листом «конский щавель». «Подорожник» вездесущий то тут — то там, широкими с прошвой листами и рослым стебельком зовет к себе.

«Кровохлебка» на долгих стеблях без листьев венчается шишечкой, похожей цветом на запекшуюся кровь, оттого и зовется так, что кровь от нее густеет, полезная при болезнях лейкемией. «Тысячелистник» – этот везде беленькими зонтами из махоньких цветочков, трава хорошо снимает токсикоз с похмелья.

В завершение зрелого лета дикие травы уже сорят семенем, кипрей и осот пушатся и разносятся ветром их семена. Пора сенокоса за Ильиным Днем 2 августа на Глеба и Бориса, по крестьянскому календарю. Таежные медоносы добрые, донник в полях уже скошен. Розовеет махонькими капельками душица, золотится на солнце ковыль.

Дни стоят чистые от облаков, бездонное голубое небо – от края и до края; воздух горячий от высокого солнца. Ветерка почти нет, оттого хвойная прохлада бора и запахи полевых цветов, кажутся хмельными и зримыми, хоть черпай этот воздушный мёд горстями и прихлёбывай его с ладони губами, как волшебную, родниковую воду.

К западу от пасеки пустошь уходит в низину лога, который имеет начало в сосновом бору. На пологих склонах лога, то там, то здесь разбежались еще в молодости друг от дружки и доживают свой век, неохватные становищем, раскидистые ветвями и кронами, старые березы. Березовые леса стоят и за рекой, стоят строгими рядами, межуя сенокосные луга. В вечернем солнце их белые стволы особенно контрастно подчеркивают эту рукотворную парадность «снегозащиты» березовых лесов.

С десяток копен сена хозяин сенокоса уже поставил. Ложбина лога от Кузиных лужков от бора к реке ширится и углубляется в урочище, густые травы и бурелом делают лог не проходимым. Северная сторона пасеки отрезана глубоким распадком, заросшим по дну урочищем, по склону которого пробита машинами дорога до Кана.

Сегодня в полдень Таптун поехал с пасеки в город заправлять бензином «Ниву», забрал и меня на природу. Каждый год так бывает на 9 Мая. Справляем с Таптуном День Победы. Ставлю на пасеке палатку рядом с жилым вагончиком, сплю на свежем воздухе в спальном мешке.

Ныне не получилось выехать в мае. Сегодня палатку не взял, спальный мешок и пластмассовое ведро под грибы. Таптун пристроил к вагончику летнюю кухню, где удобно и ночевать. Пристройка обтянута москитной сеткой, потолки накрыты целлофановой пленкой, поставлена армейская кровать с ватным матрасом, который прикрыт для красоты светло-ореховым покрывалом.

В центре крытого летника стол, железные тяжелые стулья с фанерной спинкой и седушкой. От соснового бора веет прохладой в летней кухне. Таптун на улице у мангала, варит борщ на свиных ребрышках, которые купил утром в городе.

Обычно, шашлыки жарим, сегодня решили обойтись борщом. Березовые сухие полешки в мангале горят весело, обнимая высоким языкастым огнем чугунный казан с мясом, вода вот-вот забулькает.

Дым от огня тянется редкой куделью, растворяясь над пасекой в голубеющую прозрачную дымку. Таптун складывает в казан очищенную и нарезанную картошку, свеклу, мелко резаную морковь, квашеную капусту.

Я сижу под столетней сосной в тени, наблюдаю за жизнью на пасеке. Наслаждаюсь таежными светлыми далями, что за широкой гладью Кана, далеко в долине. Там букашкой крутится по скошенному лугу колесный трактор с копнителем на подвеске.

У вагончика Володи Лебедева монотонно стучит немецкий оранжевый движок, работает на бензине, выдает электроэнергию для медогонки с электроприводом. Петрович качает мёд. Мужик он флотский, поэтому и зовем мы его «Адмиралом».

Одиноким хутором, ныне не принято стоять рядом с медоносами. Многолетняя дружба объединяет мужиков в артель, ставят пасеки рядом, по два три хозяина. Балаганюк и Володя Лебедев из села Бражное, как и сам Таптун.

Из года в год стоят вместе. Старик Мавлютов прибился к ним из деревеньки Анцырь, что за Канском на правобережье. Давным-давно работал Мавлютов начальником «Газозаправочной  станции». Таптун в советские годы был директором «Агроэнерго» Канского района; бывшие директора предприятий, добрые знакомцы четверть века. Поэтому старик Мавлютов не случайно прибился к бражинским мужикам.

Мавлютов для своих семидесяти годов подвижный, как ртуть. Легкий на ногу. Одет Мавлютов в спортивный костюм золотистого цвета. Издали он и не похож на старика в просторных резиновых ботах на ногах. Острижен старик Мавлютов коротко, лицом черен от загара и внешностью смахивает на грека.

Ни минуты не сидит: то полешки колет, то стол прибирает на летней кухне, то чай с душицей готовит. Чаю, мы выпиваем много на пасеке, вприкуску с мёдом. Пока, суть да дело, на столе закуска появилась: свежие огурцы, копченое сало.

Рыбу и сало коптит старик Мавлютов, он коптилку соорудил в низине между вагончиками и бором. Костры ныне не разводят на пасеках, сушь стоит два месяца, таёжные пожары, рожденные молниями и сухими грозами, возникали и возникают повсеместно в Красноярском крае.

Времена лихие хоть и миновали, но власть, как воздух, стала не видимой, прячется от народа. Рядом с домом, где я живу в Канске, полицейский участок, ночью постоянно замкнут и безлюден. А в судах правды не ищи – не найдешь, нет её там. Не влияет и прокурор на общественную жизнь: беспредел творят «бизнесмены», владельцы пилорам завалили окрестности Канска отходами лесопиления.

А ныне и вовсе беда пришла: конкуренты подожгли пилораму, владельцем которой был гражданин Китая. Лесопиление велось в посёлке «Строителей», от поджога и пожара сгорел полностью весь пригород из 70 домов с надворными постройками. Ураганный ветер с огнем все смел. Без крова над головой остались сотни людей.

Жизнь течет по старинке: «С богатым – не судись; с сильным – не борись». Город ночью будто вымирает, ни песен тебе в праздники, ни многолюдья на площадях. Поредел и покупатель на городских базарах и рынках; дорогой непомерно стала жизнь в России, обеднел народ. Сибирь никогда не ходила в лаптях. Не знала вольная Сибирь и «крепостного права».

Ныне, при «диком – олигархическом капитализме» работающий люд хуже рабов у «хозяев». Полное бесправие, бесстыдство «хозяев» при расчетах с работниками, часто владельцы предприятий не отдают месяцами людям, заработанные ими деньги.

Душа не принимает современную жизнь. Мается душа, изнывает от безысходности в рабстве нищих пенсионных «доходов». Многие годы рвется душа в Магадан, блазнится душе проехаться в кабине «Урала» пыльной, гравийной Колымской трассой до поселка Усть-Нера на Индигирке, где прожита молодость и зрелые годы.

Ах, как желается провести короткое лето, северное жаркое лето на вольных речках, впадающих хрустальными водами в Индигирку; рыбачить на этих речках, жить в таежном зимовье, спать на бревенчатых нарах, ставить бражку – гнать самогон в тайге; шугать зайцев и сохатых, которых в Якутии, как таксистов. И, уже в сумерках белой ночи, топить в зимовье жестяную печку; сладко спать в тепле таёжной избушки; сладко вдыхать запахи сухих смолистых бревен, сладко наслаждаться отдыхом и влажной прохладой земляного пола человеческого жилья.

 

***

 

Борщ сварен, снят и поставлен рядом на холодный мангал, который стоит тут же, накрыт решеткой и служит для сковородок, кастрюль и посуды. Солнце еще высоко. Володя Лебедев вынимает из верхних корпусов на ульях медовые рамки, для откачки из них зрелого меда, на освободившиеся места ставит в корпуса сушь, пустые в рамках соты, которые пчелы заполнят товарным медом. Лебедев громко кричит издалека, зовет от своих ульев старика Мавлютова.

– Александрыч! Ты матку хотел поменять. Иди, дам матку в клеточке – вышла из маточника.

Для не посвященного, не понять – о чем толкует Володя Лебедев старику Мавлютову.

У Мавлютова одна пчелиная семья с весны дурит. Матка оказалась «трутневой»: весь сев «трутневый». Чтобы не погибла пчелиная семья без расплода пчел, Мавлютов изымал рамки с однодневным посевом из других ульев и подставлял в эту семью. Пчелы трудились, заливали молоком, запечатывали ячейки воском. Таким образом, поддерживался расплод семьи при трутневой матке.

Менять «трутневку» надо было, конечно, раньше, но все как-то полноценной пчелиной матки не было для подсадки в улей. Так случается, когда пчелиная матка не оплодотворяется с трутнями при облете, могла матка и не выйти из улья на облет из-за случайного увечья, нанесенного пасечником при осмотре пчел.

Трутни в улье живут недолго, нужны они для спаривания с пчелиными матками, происходит это при облете пчел и весной, и когда роятся. После чего пчелы выгоняют трутней из улья, кормить их никто не станет, поэтому трутни, массово погибают.

 

***

 

Мавлютов принес сеточную клеточку с пчелиной маткой в летнюю кухню, где на столе пластиковая баночка с медом, прикрытая крышкой от вороватых пчел. Пчелиной матке необходима еда в клеточке на то время, пока другая пчелиная семья не привыкнет к её запаху и пчелы начнут кормить матку в клеточке.

Концом ножа старик Мавлютов, капля за каплей, наполнил медом кормушку в клеточке с маткой. После чего прошел к своим ульям, которые близко расставлены напротив его жилого вагончика. Снял с крайнего улья крышку, отвернул уголок положка из белой бязи, втиснул клеточку с маткой в промежность медовых рамок.

Дней через пять станет ясно – приняли пчёлы или нет матку в клеточке. Если приняли, то клеточка будет обсижена плотно пчелами, кормящими матку. Можно матку выпускать. Но для этого необходимо пасечнику найти и уничтожить трутовку. Иначе она убьет матку, если сам пасечник не выловит трутовку, что сделать не просто. Не просто, но можно.

Отдыхаю душой на пасеке. И трех жизней не хватит наглядеться на окружающий мир. Места дивные. Далеко внизу блестит стеклом протока Рахманиха. Таптун и старик Мавлютов там рыбачат, ставят сети, шумят веслами по воде, гоняют рыбу в сетку. На уху всегда ведро рыбы наловят щук и окуней, не переводится в протоке и плотва с ладонь, ленок и хариус, бывает, залетят в сеть. И невольно вспоминается своя середка жизни.

В далёком теперь 1983 году сплавлялся я в августе на байдарке по Индигирке. Выше поселка Дружины – это километров 80 по реке, ежегодно рыбачат якуты и эвенки бригадами.

В завершение светлого времени причалил к песчаному острову, заросшему чозенией – северной ивой, стояла там поодаль от берега и шестиместная брезентовая палатка. «Казанка» далеко выволочена носом на прибрежный песок. Пару деревянных ящиков от консервов поставлены на попа у притухшего костра, дымок сизый вьется редкой куделькой из подернутых белым пеплов угольков.

Одинокий старик сгорбился, сидит на ящике, сложив крупные смуглые руки на колени, одет в телогрейку и ватные штаны, на ногах резиновые боты. Рядом с кострищем полное ведро ухи из омуля. Не говорит на русском старик, но речь мою понимает.

К ночи приплыл к старику на «Крыме» его сын Димка из Белой Горы за рыбой. Димка попросил меня помочь старику, работая на веслах, пока он проверять будет сети. Звался старик Лукой Соломой. Сын его не стал ночевать, загрузил лодку рыбой в мешках и ушел в ночь по темной реке вниз на Белую Гору.

Утром поплыли с Лукой на моторе вверх по реке к сетям. Добывал Лука омуля для рыбозавода, чебака крупного – с ладонь взрослого мужика, торчало в сетях очень много, старик его выкидывал, как сорную рыбу, попросил я чебака для себя, раз такое дело, он согласно кивнул.

Сняли мы в то утро и две нельмы – до 18 кило каждая. Жил я на острове у старика Луки неделю. Сын его приплывал за рыбой каждые сутки, стал просить меня остаться и рыбачить со стариком, шибко я деду понравился понятливостью, рыбацкой умелостью и смекалкой. Но у меня была мечта – дойди до бара Индигирки.

Август уже стряхивал желтую хвою с северных лиственниц. Сусальной фольгой звенели на ветру уже и листья ольхи и чозении. Я спешил сплавиться на байдарке до Белой Горы. В Белой Горе речной флот Индигирского пароходства, до бара на байдарке не дойдешь – река «симбир-море», а на сухогрузе «Сибирский» класса «река-море» – добраться до бара Индигирки можно, где древнее русское поселение Русское Устье.

Двести чебаков я присолил, и они вялились на жердях рядом с юколой из омуля, которая жирно ершилась шкурой от ножевых разрезов на дольки. Лука заготавливал юколу в большем количестве, вялилась юкола неделями на открытом ветру на жердях, которые он высоко расположил на подпорках – вдоль песчаной косы острова.

Жил я у Луки на острове неделю, ломал голову, как вяленого чебака сберечь у Димки Соломы в Белой Горе – до возвращения в Усть-Неру. В один из дней подсел на косу острова и «Ми-8» из Усть-Неры. Геологи Верхне-Индигирской экспедиции работали и в районе Белой Горы, возвращались от них вертолетчики домой, подсели за рыбой.

Бежит в летной рубашонке на холодном ветру знакомый авиа механик Володя Воробьев, в кабине – при галстуке и в наушниках – командиром Валера Зедгенизов; радостно смеется, приветливо машет рукой; отдал пилотам всего вяленого чебака. В октябре возвращался из Чокурдаха грузовыми вертолетами через Мому в Усть-Неру.

Местные рыбаки в Чокурдахе подарили мне «рыбу» – так зовут уважительно нельму в низовьях северных рек. Стояли уже холода, пришлось распилить рыбу ножовкой на куски и упаковать в мешок. И была отличная строганина из нельмы и омуля на моё тридцатилетие и к новогоднему столу.

 

***

 

Жилой вагончик старика Мавлютова в десяти шагах от вагончика Таптуна. В промежутке между ними два мангала, тут же аккуратно уложены в поленницу короткие березовые и осиновые полешки, поверх укрытые от дождя березовой берестой. Рядом в бору редкий сухостой, пилят сухие деревья бензопилой.

Дрова требуются для огня варить пищу на мангале, для истопки печей в вагончиках в сырую осеннюю погоду. Таптун вывозит ульи к себе на усадьбу в село Бражное в сентябре, после того как выкопана картошка и в огороде есть место для ульев, до поставки их в омшаник, и где можно на огороде оставить вагончик на зимовку.

Учил пчеловодству Валерия Семёновича Таптуна дядя Ваня Плющиков из села Ново-Троицкое. Был тогда дядя Ваня в таких же годах, как ныне старик Мавлютов, но, отвоевавший с фашистами всю войну. Сибиряк сержант-артиллерист Иван Ефимович Плющиков воевал отчаянно, три ордена Славы, медали за храбрость и мужество – награды достойные солдату. Вернулся он слепой на левый глаз от ранения.

Крупный в кости и грузный к старости дядя Ваня куда старше семидесяти лет тогда смотрелся. После войны дядя Ваня работал до самой пенсии в Канском Лесхозе. Кордон, где жил лесник аккурат посередке прошлого века, был расположен в Копай-Горе, неподалеку от речки Аманашки.

Добрый дом, омшаник для пчел, надворные постройки в связке. Удобное и прелестное для жизни жилое место в тайге на Кордоне дядя Ваня Плющиков построил своими руками. В те далекие теперь уже годы дорога из Канска до деревни Тарая была не гравийной. В дождливую погоду ЗИСы и «полуторки» едва выползали из лога по грязи, копать приходилось под колесами, сыпать песок, поэтому так и прозвали шоферы это гиблое место Копай-Горой.

Тракт до деревни Тарая пробит в 1812 году, осужденными за разные провинности солдатами царской армии, и пленными французами после войны с Наполеоном. Тарай строился военным поселением, таким он и был долгое время: с казачьими урядниками, с осужденными солдатами на поселении. В наше время – от Тарая гравийный трак возвращается по кольцу асфальтом на главную дорогу, от села Нижний Амонаш.

К лихим девяностым от кордона лесника в Копай-Горе осталась едва заметная пустошь. Пчел дядя Ваня по-прежнему держал, и с конца апреля до первого снега жил рядом с ульями на летних пасеках. «Агроэнерго» работало со всеми сельхозпредприятиями в Канском районе.

Таптун, будучи директором, знал всех руководителей. Не сидел он в кабинете, ездил с электриками-монтажниками, которые делали проводку электричества в новые фермы и коровники. Нередко сгорали в хозяйствах электродвигатели на насосах, приходилось снимать эти двигатели – ставить на их место рабочие, а сгоревшие электродвигатели увозились в цеха «Агроэнерго» на «перемотку».

Июльским горячим днем и свернул Таптун с гравийного большака на проселок, ведущий на летнюю пасеку к дяде Ване Плющикову. Дядя Ваня качал мёд, только закончил, пил чай с медуницей в своем «скворечнике», так он звал строение в виде сторожевой солдатской будки для часового, под крышей которого короткий стол, две лавки на человека с каждой стороны. Таптуна он принял приветливо.

Шибко понравилось Таптуну хозяйство дяди Вани в Копай-Горе. Пасека поставлена высоко на краю лога с западной стороны, у кромки соснового бора. На солнышке. Рядом околок из десятка берез, под которыми Таптун рассмотрел ольховые плетни из речной лозы.

В закутках, разделенных между собой все теми же плетнями из лозы, хрюкал кабанчик, рядом тянула к человеку свой мокрый нос пегая пятнистая телочка. Еще дальше паслась на длинной веревке, стреноженная гнедая кобыла; в отдельном закутке клевали зерно куры-несушки.

В тени раскидистых старых берёз стоял и трактор «Беларусь», рядом двухосная тележка – площадка для перевозки ульев. А в поле перед пасекой, огород с огурцами на земле, грядки с луком и чесноком, росли здесь и редиска, и укроп. Тут же и капуста уже набравшая силу, кочанов пятьдесят в рядах. Цистерна с водой четыре куба.

У дяди Вани есть родной младший брат, племянник в городе, на выходные приезжают на своем «Москвиче», помогают старику. Всю неделю он смотрит один за пасекой.

Под высокой ветвистой березой дядя Ваня поставил в тень жилой вагончик. В распахнутый дверной проем видны ульи. В вагончике прохладно, в жаркие полуденные часы приляжет дядя Ваня на топчан и наблюдает одним глазом за пчелами.

Кипрейное поле раскинулось на шестнадцати гектарах между гравийным трактом и до самой речки Амонашки внизу лога. За логом на буграх в совхозных полях дышит в такое время медовым духом золотистый донник, который со дня на день должны скосить. Зрелое лето.

Управляющий совхозного отделения «Степняки» всегда предупреждал дядю Ваню, когда начнут косить донник. Чтобы пчелы не погибли в мотовиле комбайнов во время косьбы донника, дядя Ваня еще вечером в темноте закрывает «летки» ульев.

Держит утром пчел взаперти, пока комбайны не скосят донник и не уйдут с поля. После этого летки открывались, и воздух над пасекой наполнялся роем гудящих пчел.

– А ты купи у меня пару колодок с семьями. Будешь приезжать на выходные, научу работать с пчелами, разведешь пасеку, – предложил дядя Ваня.

Таптун давно подумывал о дальнейшей жизни при «капитализме». Совхозы на грани развала, работать становится не с кем, приходится сокращать рабочих. Деньги имелись, принял решение Таптун, купил он у дяди Вани не две семьи, а десять ульев с крепкими семьями пчел. И повелась у Таптуна пасека.

На своей усадьбе в селе Таптун построил омшаник. Предприятие «Агроэнерго» не закрывал до последнего вздоха, за пчелами смотрел дядя Ваня, на выходные на пасеку приезжал Таптун.

Зимой дядя Ваня жил в благоустроенной квартире в Канске, на «гидролизном». Старуха его умерла. Решил он переселиться в село Бражное, ближе к Таптуну. Купили дом дяде Ване у реки, стоял он обособленно от улицы.

На высоком фундаменте крепкая и теплая изба, с четырех скатной шиферной крышей. Выбор пал на эту усадьбу из-за крепких надворных построек для домашнего скота: есть катух для овец – козам, зимний свинарник, хлев теплый для кобылы с жеребенком.

Козла Гену купил дядя Ваня весной на пару с козой Зойкой. Белые как снег мастью, не старые для развода козлят. Коза была дойная. Молоко дядя Ваня любил, но корову держать в хозяйстве сил нет. Коза, решил он, самая подходящая для молока скотина. Поехали они с Таптуном в Канск на «блошиный» рынок, где в выходные дни торгуют живностью крестьяне из окрестных деревень.

Козел Гена сразу привлек внимание Таптуна: хозяин прикурил сигарету и сунул козлу в зубы. Козел привычно зажал сигаретный фильтр передними, крупными и желтыми, как зерна кукурузы, зубами и стал попыхивать дымом от сигареты, как заправский курильщик.

– А вон и коза, – заметил дядя Ваня привязанную к заднему бамперу «УАЗика» и беленькую козу Зойку.

Не думали они покупать козла Гену, но хозяин уперся и козу Зойку без козла не отдавал.

Коза Зойка оказалась с норовом, позволяла вымя выдоить только дяде Ване. Гнуться старику – доить на коленях козу дядя Ваня уже не мог. Построил он из сосновых досок «станок», куда заводил козу Зойку и ставил ее там задом. Для дойки молока козье вымя удобно доступное между расставленных задних козьих ног.

В деревне дядя Ваня дал волю козлу Гене и козе Зойке. Днем старик выпускал и телочку во двор, кобыла вольно ходила по ограде и огороду, куда на зиму завезли сено зарод. Одним курам несушкам воли не было, в ноябре дядя Ваня отрубал курам головы и всю зиму ел куриные супы.

Кобылу он тоже держал для рождения жеребят на мясо, телочка – на откорме, тоже на мясо. Продавал мёд, жил старик без нужды, имея пенсию фронтовика. Помогал дочери в Абакан, брату и племянникам. Но роднее всех все же стал ему Валерий Семёнович Таптун.

В сумерках, за рекой, подал голос журавль. Кричал он надрывно, отчаянно как-то, тревожно до слёз и дрожи в душе.

– Это к дождю, – определил Таптун.

Ливень случится к рассвету. А пока держалось парное тепло, тихий, пригашенный свет вечерней зори тонул в кронах высоченных сосен над пасекой и жилыми вагончиками.

– Ужин готов, – напомнил старик Мавлютов.

Таптун стал наливать черпаком из казана борщ в алюминиевые чашки, я относить эти чашки с борщом на стол в летнюю кухню. Мавлютов ушел к себе в вагончик, вернулся он с неполной бутылкой самогона, настоянного на прополисе. Таптун налил в своем вагончике литровую кружку медовухи. Друг он мой давний и любимый, знает, что крепкий самогон на прополисе пить не стану, уважил медовухой.

В этот приезд я привез и подарил Таптуну гармонь «Хромку» Шуйского Горпромкомбината. Дома у меня собрались, в добрый час, три гармошки. Одну решил подарить другу. Пасека Таптуна без гармошки – это не пасека. И он это знал, и мы тянулись на пасеку к Таптуну отогреть душу русскими песнями под гармонь.

В сумерках, откричал уже и журавль, когда в бору услышился звук мотора. На пасеках держат собак редко на привязи. Сука Муха жила при пасеке уже четыре года. Белая шерстью без помарки, умная сука не залаяла на «Ниву», идущую к пасеке по лесной дороге между сосен.

– Кто-то из своих, раз Муха не лает. – Сделал вывод Таптун. Мы уже выпили и закусили борщом и копченым салом. Поднялись от стола, и вышли встречать позднего гостя.

«Ниву» Валеры Короля с не перепутаешь. Удлиненная рама, с двумя дверцами, новая машина темно-зеленого цвета «Сочи», в районе чуть ли не единственная такая. Народ покупает дорогие иномарки, годные лишь для асфальта. Король служит инспектором рыбнадзора в Тафаларском заказнике.

Перевалочная база заказника в селе Ашкаул. Там и «Бураны», и катера, склады с имуществом. Круглый год Король с сыном Сергеем хозяйничают на этой базе. Заказник в верховьях Агула в Саянах охраняется егерями из Иркутской области. Хозяйственной базой Тафаларского заказника в Ашкауле заведует Сергей Король, а батя у него в подчинении.

Сергею 28 лет, окончил Пединститут, успел поработать инструктором на «Станции юных техников». Механик от Бога, Серега пришел работать к отцу в заказник егерем. Теперь начальник своему отцу Валере Королю. Сергей ныне завершает учебу в Иркутском сельскохозяйственном институте, факультет охотоведов.

Короля мы не ждали в такое время, знали, вчера он еще был в верховьях Агула, на озере Медвежьем. Король благодарен Таптуну по гроб жизни. За помощь в лихие девяностые, когда Таптун взял Короля на работу в «Агроэнерго» токарем. Там и появилась возможность клепать из моторных лодок водометы.

Механик – самородок. Между собой мы зовем Короля Кулибиным. Для меня Валера Король еще и земляк по Колыме. Родился и вырос Король в Сусумане Магаданской области, оттуда родом и его жена Люда. Кроль, ныне заслуженно уважаемый и известный людям реки.

А в те далекие лихие годы «перестройки» он перебивался случайными калымами, держал в пригороде корову, приехал косить сено на пасеку к дяде Ване. Там они и встретились с Таптуном. Таптун сам талантливый человек, влёт определил в Короле человека, у которого голова и руки на месте. А токарь на производство был нужен.

Муха кинулась лапами на грудь Короля. Обняли по очереди друга и мы. В Канске у Короля два гаражных теплых бокса, это его мастерские. Король поставил там немецкий самогонный аппарат, и выгонял из браги по своему рецепту отменной очистки самогон.

Много народу нынче занимается самогоноварением. Вынудила к этому даже не дороговизна водки, а ее «паленость», частые отравления людей от «паленки», а на пасеке без медовухи и «прополисной» самогонки никто не живет летом. Король снабжал друзей. Мне он всегда говорит при встрече и по телефону.

– Не теряйся, Николаич, ты нам нужен.

Король принес к столу агульского темного хариуса, бутылку самогона на прополисе. Любит Король гармонь. Но пока до гармошки не дозрели, захлебываясь от восторга, Король рассказал, как он управлял частным гидросамолетом, когда его вывозил с озера Медвежьего его друг, пилот «Боинга», у которого целая коллекция самолетов на частном аэродроме под Красноярском.

Весь день и вечер, до приезда Короля, рядом по соседству стучал немецкий движок. Адмирал до позднего часа качал мед медогонкой с электроприводом, в специальном для этого вагончике. У Владимира Петровича Лебедева большая пасека, забот выше крыши, но и отдача добрая от пчел. И каждый раз, бывая на больших пасеках, на ум приходит каторжный труд старателей на золотодобыче.

Заработает старатель пятьсот тысяч за промывочный сезон, дорога на материк с Колымы обходится туда и обратно в сотню тысяч. На пасеке – числом за пятьдесят колодок, занимаясь любимым делом, рядом с семьей, пасечник получает меду на миллион рублей. Мед всегда востребован.

Адмирал прекратил качать мед, собрался ехать в Бражное на грузовом «жигуленке»-головастике, не отъехал, пришел поздороваться с Королем, увел его к себе в вагончик. Вернулся Король с трехлитровой банкой мёду, поставил банку в «Ниву».

Помянули добрым словом дядю Ваню, доктора Владимира Николаевича Парфенова, который долгие годы держал у дяди Вани свои пару ульев, бывал на пасеке.

Построил Таптун и баню с парилкой на пасеке у дяди Вани. И при яркой полной луне, сидели мужики ночью в августе возле бани, распаренные, на бревнышке, рядом с кипрейным полем. Пели под гармонь сибирские мужики песни, расслаблялись медовухой. Прошло двадцать лет, годы и время смяли и дядю Ваню, и Парфенова. Земля им пухом, выпили молча.

Курящего козла Гену я не видел. Не так часто мы общались с Таптуном последние десять лет. Дядя Ваня, больной диабетом, лишился ног. Дом в селе Бражное пришлось продать вместе с хозяйством. Дядя Ваня вернулся в Канск в свою однокомнатную квартиру на «гидролизном». Таптун купил для него кресло-каталку, помогал выживать, как мог, но дядя Ваня начал пить.

Пенсия у фронтовика была высокая, пьющая соседка носила ему водку, сама с ним пила. Доктор Парфенов к семидесяти пяти годам умом стал простоват. Пил он всю жизнь много и постоянно. Встречая иногда Парфенова в городе, я всегда давал ему сто рублей, он и выбегал к площади Коростелева в поисках денег на похмелку.

Но двадцать лет назад, когда не верилось, что гибнет СССР, мы были сильными, у каждого по сорок пять лет жизни за плечами. И какой жизни! Замечательной. Таптун имел два высших образования. Меня в 38 лет приняли в Союз писателей СССР еще студентом третьего курса в Литературном институте.

В те годы я жил и работал в Якутии на Индигирке. Парфенов был известным терапевтом, которому доверяли люди. Валера Король прибился в нашу компанию. И года не прошло, сделал по своим чертежам первый водомет с «волговским» двигателем. И мы, кого смерть не забрала, храним дружбу четверть века.

– Семеныч! Расскажи про курящего козла, – смеется Валера Король. Козла этого он видел, давал ему и покурить.

– Не поверишь, Николаевич, – повернулся ко мне Таптун. – Козел настолько обнаглел, что стал наводить свои порядки на усадьбе у дяди Вани. То телочку отожмет к забору, угрожая рогами, то кобылу в огород загонит. На Зойкин «станок» для дойки запрыгнет, шею дугой выгнет, рога выставит, глаза у козла кровью наливаются, мол, я здесь хозяин. А борода у козла Гены, как у старика Хатабыча была. Умора. К тому времени уже и пара козлят от козла Гены у козы Зойки на дворе росли. Баловали козла Гену. Пока дядя Ваня не видит, давали ему сигарету курить, – смеется Таптун. – И ведь курил козел, как заправский мужик. Одного дядю Ваню козел Гена и боялся.

–В те далекие годы Таптун постоянно ездил на казенных «Жигулях». Эта «копейка» фиолетовой окраски числилась за предприятием «Агроэнерго». В грязь Таптун заводил для поездки на пасеку свою личную белую «Ниву».

Таптун сочно рассказал о «смотрящем» и курящем козле. Однажды дядя Ваня поменял гнедую кобылу на молодого белого жеребца. Не объезженный еще жеребец двухлеток. Дядя Ваня планировал сдать жеребца на Канский Мясокомбинат. Бартером на колбасу. Да и время такое было, что зарплату людям выдавали «унитазами» и иной «производственной продукцией».

Жеребец признал «главным» дядю Ваню. Но изумился наглости козла Гены, который стал наступать, угрожая острыми рогами вспороть брюхо жеребцу. Жеребец хватил козла Гену зубами за загривок, да как мотнет его в броске к забору, что козел Гена весь гонор потерял, вскочил и прыжками в огород к зароду сена.

Телочка уже подросла, видела расправу над козлом Геной, тоже норов проявила – пошла грудью на козла «смотрящего». Тот рысью сорвался и к своей козе Зойке с козлятами. Коза Зойка своего козла деспота тоже усмирила. Присмирел с тех пор козел Гена. Мы приедем к дяде Ване, козел Гена покурит с нами.

– Так вот и проходит земная слава! – Подвел черту под рассказом Таптун.

Он видел эту сцену с жеребцом и козлом Геной.

До гармошки руки все-таки дошли. Удивительной нежности звуки – две с половиной октавы, в умелых руках Таптуна, не позволили нам и рот открыть. Сама музыка звучала грустной и душевной песней. Рождалась эта музыка и лилась из души человека, рождалась талантом гармониста и гармонью! И не было желания нарушать этот божественный звук фронтовой «Хромки», звучащей в сумерках над Каном.

 

 

27июля – 3 августа 2017 г.

г. Канск.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *