Рассказы Ольги Набережной

Ольга Геннадьевна Набережная родилась и живет в Якутске. Окончила аспирантуру Якутского государственного университета по специальности «Русская литература», защитила диссертацию на звание кандидата филологических наук. В настоящее время работает преподавателем на филологическом факультете СВФУ. Круг жанровых интересов – рассказы и повести. Публиковалась в журнале «Полярная звезда». Золотой лауреат международного конкурса «Большой финал».

 

                                                    Открытая дверь

 

Нюта и Виолетта Генриховна не были подругами. Как говорится, судьба свела. Точнее сказать, случай. А впрочем, это практически одно и то же.

Нюта всю жизнь проработала поваром в фабричной столовой. Не нажила ни премий, ни грамот и надбавок к пенсии. Сын и муж погибли. Давно, в автокатастрофе. Примирилась уже с потерей. Свыклась как-то. Несколько раз в год ездила на могилки с бумажными, незатейливыми цветочками в сумке и блинами. Покряхтывая, очищала холмики от лежалой травы и сухостоя.

Долго сидела потом отдыхала на лавочке в оградке, слушая птиц и кладбищенскую тишину. Верила, что это души Васеньки и Николая рядом летают, ее приветствуют своим чириканьем. Улыбалась сквозь слезы, вздыхала, крестила могилки сморщенной горсткой и шла на автобус, пока не стемнело…

Виолетта Генриховна всю свою энергию и непоколебимый советский энтузиазм отдала английскому языку и преподаванию в университете. Причем так успешно, что дочь, проникнувшись материной любовью к чужой речи, сменила родной город на заграничные соблазны. Все, как у людей. Дом в два этажа, две подержанные машины на семью, трое детей, субботние барбекю на заднем дворе с соседями, гольфом и собакой.

Нет, Виолетта Генриховна не обижалась, что в размеренной жизни дочери не нашлось ей места. Да и куда она на старость лет уже? В новую жизнь? Просто по внукам очень скучала, которых никогда вживую не видела. Хотелось ей прижать их к груди, почитать «Золушку» или «Простоквашино» на ночь, сводить в зоопарк, ну, или в цирк. Но увы и ах. Билеты стоят дорого. Отпуск у дочери с зятем всего десять дней. А на Кубу из Канады слетать дешевле, чем в Россию…

Они и познакомились-то случайно. Встречались иногда в ближайшем к дому супермаркете, но даже не подозревали, что живут в соседних подъездах. Нюта в мыслях окрестила эту худенькую немолодую женщину «профессоршей» – уж очень вид у нее был деликатный и вежливый. В тот день Виолетта Генриховна получила пенсию и решила отправиться за продуктами. У Нюты пенсия была через два дня, но кончилась мука.

А завтра у Васеньки день Рождения – блинов надо напечь. А как их напечешь, если муки нет? Вот и потащилась Нюта в магазин, хотя с утра поясницу выворачивало. Не иначе дождь будет на днях. Еще и ухо чесалось – точно помокреет. Нюта вышла из подъезда. Зябко поежилась и припустила по тротуару, пока домашнее тепло не выдул октябрьский северный ветер. Тут не дождем, тут снегом запахло уже.

Нюта заскочила в магазин и расслабилась. Тепло. Она неспешно прошлась по рядам. С сожалением поглазела на витрину с сырокопчеными колбасами, расплатилась за муку и пошла к выходу. Сквозь стеклянную дверь заметила худенькую спину Виолетты Генриховны в затрапезном пальтишке и шляпке-таблетке на гордой профессорской голове.

Небо совсем захмурилось и сыпануло звонкими горошинами града. Нюта прибавила шагу. И тут, когда она почти обогнала профессорскую спину, спина вдруг поехала вбок, нога в кокетливой потертой боте вывернулась влево, и профессорша неловко шмякнулась на тротуар, накрыв себя немногочисленными авоськами и пакетами.

– Ой, батюшки, – Нюта всплеснула руками, отбросила свою муку и кинулась к упавшей. – Да че ж вы такие не осторожные-то! Под ноги же глядеть надобно.

Нюта осторожно подтягивала Виолетту Генриховну за локоть. Та, охая и поминая Господа, с четверенек поднялась на ноги.

– Спасибо, милочка, все в порядке. Поскользнулась. Я такая неловкая. Простите, что побеспокоила, – Виолетта Генриховна утвердилась на своих двоих и нагнулась за пакетами. – Ох, – простонала она. – Нога что-то. Подвернула, что ли?

– Об меня обопритесь. Вам далеко?

– На Ярославскую. Спасибо вам.

– Ой, и мне туда же! Вас как звать-то? – Нюта заботливо подхватила страдалицу под руку.

– Виолетта Генриховна. А вас?

– А меня – Нюта. Ну в смысле Анна Сергевна.

– А на Ярославской – куда вам? – Нюта заботливо прижимая локоток Виолетты Генриховны, семенила рядом, подстраиваясь под хромоногий ритм.

– Четыре дробь один. Подъезд четвертый. Да вы не беспокойтесь! Сама доковыляю как-нибудь. Что ж вы на меня время тратить будете, – Виолетта Генриховна неловко замялась, но еще крепче вцепилась в Нютино пальто.

– Ой, надо же! И у меня четыре дробь один. Тока подъезд третий, – Нюта всплеснула руками от радости, словно встретила старую знакомую, которую сто лет не видела. Ее спутница, потеряв опору, снова, было, поехала вниз на тротуар.

– Эй, вы че не держитесь-то? Обопритесь пошибче. Я дюжая – вывезу.

– Дома есть кто? – поинтересовалась Нюта.

– Да нет никого. Одна я, – вздохнула Виолетта Генриховна.

– Ну и ладно. Вперед! – скомандовала спасительница. – Как-нибудь доковыляем.

Так, они, медленно переступая и обсуждая злободневные темы повышения цен на продукты и мизерной пенсии, добрались до дома. Нога у потерпевшей крушение болела и горела нестерпимым огнем вывиха. И Нюта старалась отвлечь свою нежданную попутчицу веселыми прибаутками, коих знала в огромном количестве еще со времен своей поварской деятельности.

Доплелись до Нютиного подъезда. Нюта, не слушая робких, интеллигентских возражений, типа «ой, как неудобно, я и так вам столько хлопот доставила», взволокла худенькую, но такую тяжелую костью, Виолетту на свой третий этаж. «До вашего подъезда еще дольше ползти», – промотивировала свое решение Нюта.

Дома водрузила на старенький, продавленный диван, вызвала «скорую» и только потом, тяжело дыша, грузно опустилась на стул. Виолетта Генриховна, притихнув, как воробей во время грозы, уткнулась носом в плешивую горжетку и замерла под гнетом боли и вины.

«Скорая» приехала на удивление быстро. Запеленали ногу в лангетку, вкололи болеутоляющее и заторопились на следующий вызов.

– Нюта, мне крайне неловко, но я вынуждена вас просить помочь мне до дома добраться, – Виолетта Генриховна, не отрывая от горжетки глаз, пошевелилась на диване.

– Да куда вы пойдете, голубушка? Кто ж за вами уход-то делать будет? Ногу-то нельзя напрягать, и ходить вам пока нельзя. Так что – располагайтесь и не повторяйте все время, что вам неудобно. Неудобно пальцем консерву с сайрой открывать. А у нас – все удобно. Щас я вам бульончика сварю, – Нюта решительно закинула на диван здоровую Вилоеттину ногу, подоткнула под спину плюшевую подушечку и укутала бережно пледом болящую. Виолетта Генриховна потеряла дар речи, глазами застекленела, и вдруг это стекло полилось неожиданным водопадом по сморщенным щечкам.

– Милая моя, да вы ж мой ангел-спаситель! А я уж не думала, что такие люди встречаются в наше-то непростое время. Но, право слово, неловко мне как-то.

Нюта поморщилась.

– Да че вы в самом-то деле? Неужели мне бы так не помогли, случись со мной такая оказия? Придумали тоже – ангел. Этот ангел такого говнеца наложить может, что мама – не горюй. По делу, конечно. Но все равно. Нам крылья-то без надобности, мы и руками махать можем, если необходимость придет. А че ангел? Это он в раю – главный. А у нас-то, на земле, чего он решить-то может?

Под Нютино бормотание Виолетта Генриховна задремала. Так ей тепло стало и уютно, что даже боль в лодыжке казалось какой-то смутной, ненастоящей. Первый раз за много-много дней одиночество отступило. Даже порадовалась она немного, что с ногой такая история приключилась, потому что с замечательной женщиной познакомилась…

Время шло. Нога быстро заживала на куриных Нютиных бульонах. Сантехник Гоша по просьбе Нюты, сдобренный красивой фиолетовой денежкой, приволок из квартиры профессорши телевизор, потому что Нютин давно сгорел, а на новый так и не скопила. Гоша подключил антенну, настроил каналы и удалился, выразив надежду на дальнейшее сотрудничество.

Теперь вечерами они могли смотреть кино и новости. Раньше Нюта как-то привыкла обходиться без голубого экрана. Теперь ее было не оторвать от дивана после девяти, когда программа новостей заканчивалась, и включали какой-нибудь российский сериал. Виолетта даже сердилась иногда.

– Нюта, да пойми ты. Никакое кино не заменит живого общения. Ну что там могут показывать такого, чего ты еще в этой жизни не видела? – горячилась Виолетта.

– Знаешь, Вита, я много чего в жизни видела. И смерть видала, и подлость видала, и чего тока я не видала. Вот мне и хочется посмотреть на жизнь без всей этой гадости. Что может быть все красиво, белые занавески, красные шторы, диванчики с золотыми ножками. А люди-то! Ты посмотри, люди какие красивые! И все хорошие такие, аж плакать хочется, – Нюта собирала в горстку слезки, всхлипывала, нарочито громко вздыхала и переключала на канал «Культура». Любимый Виолеттин. Стойко минут пять слушала разговоры о литературе, споры какие-то ей непонятные, разглядывала причудливых мужиков с бородами и стальными перстнями на пальцах.

– Вита, а давай лучше Уильяма твоего почитай. Все ж интереснее, чем эта говорильня. Не могу уже слушать это, мозги в трубочку.

Безотказный и преданный денежкам любой цветовой гаммы сантехник Гоша, под неусыпным и бдительным оком Нюты, собрал в квартире Виолетты Генриховны несколько книжек, с сожалением поглядел на бронзовый подсвечник на старинном дубовом столе, и все литературное добро припер в Нютину квартиру. Больше всего Нюте понравилась «Ярмарка тщеславия».

– Не, ты глянь, че делается-то! Вот все напоказ у этих буржуев. Махонькая же девчушечка-то, а характер – огого! Вот уважаю я таких. С наперсток сама, а жизни фору дать может, – искренне эмоционировала Нюта, вгоняя иголку в ночную сорочку Виолетты. – Ишь, неее, нас, простых девок, так просто не вытравишь с этой самой ярмарки.

Виолетта Генриховна улыбалась. Хорошо ей было с Нютой. Надежно. И вся жизнь – по полочкам. Все ясно и понятно. Где хорошо, а где плохо. Нюта все знала…

Нога зажила. Пришло время сказать последнее слово и проститься. Обе неловко себя чувствовали, потому что, вроде, как и пора, а расставаться-то не хотелось. Привыкли рядышком. Да и выживать вместе легче. Обе переживали, мялись, но разговор о главном первой все-таки Нюта начала.

С утра Виолетта Генриховна была сама не своя. Собирала кофточки, сорочки, платочки в кучу. Куча собралась не очень большая, но громоздкая. Нюта искоса поглядывала на сборы подруги, но молчала, что-то сосредоточенно обдумывая.

– Нют, ты мне сумку дашь какую-нибудь большую? Что-то вещей накопилось столько. Загостилась я у тебя, – неловко улыбаясь Виолетта зашла на кухню, где Нюта яростно терзала венчиком яйца.

– Ты омлет на ужин будешь? – словно не слыша подругу спросила Нюта.

Виолетта Генриховна растерялась.

– Ну буду, конечно… Нют, ты меня слышишь, я про сумку спросила.

– Да дам я тебе сумку. Слышу я. Присядь-ка. Разговор есть.

Нюта вытерла руки о могучие бока, растрепавшиеся волосы заправила под ободок.

– Зачем тебе уходить? Нам жить вдвоем легче. Сама же понимаешь. И Маньке своей сможешь ченить высылать в заграницы ихние. Твою квартиру сдадим. С пенсии закупаться будем. Заживем, Витка! – весело закончила тираду Нюта и вопросительно посмотрела на профессоршу.

Виолетта Генриховна в порыве благодарности вскочила, заключила в объятия мощный торс Нюты, расцеловала ее в щеки, в лоб, потом опять в щеки и расплакалась, всхлипывая и промакивая кухонным полотенцем слезы.

– Нюта, я уж не знала, как предложить тебе такое решение. Как я к тебе привыкла! Милая ты моя! Конечно! Согласна я!

И жизнь потекла совсем в другом русле. Не сказать, что сказочная и безбедная. Но стабильная и надежная. И главное – неодинокая. Дочитали Теккерея. На последних страницах Нюта разревелась, совсем по-бабски, с привываниями и утробным хлюпаньем носом.

– Буржуи паршивые, заморили девку своей жизнью. И-и-и-и-и, а могла бы борщи варить мужу, или как эта, ну как ее? Во! Как Бузова у нас в верхах крутиться. Деньги лопатой грести. Вот, чё за жизнь? Чё за жизнь?!

– Фи, Нюта, ну Бузова-то здесь причем?! У тебя плохой вкус. Учу тебя, учу, а всё без толку.

Нюта громко сморкалась, вытирала слезы и демонстративно включала «Дом-2». Виолетта Генриховна шла спать. В такие минуты с Нютой спорить было бесполезно. Наутро мирились за овсянкой, запивали мир чаем и расходились по своим делам – Нюта в магазин, Виолетта убирать квартиру…

Так и жили, нисколько не сердясь и не переживая, что у каждой на все было свое мнение. Принимали это мнение, иногда со скрипом, но всегда с пониманием…

А однажды Виолетта упала. Вот стояла возле холодильника, горячилась по поводу предстоящей пенсионной реформы – и упала. Нюта вареники катала, слушала гневную Витину тираду и улыбалась тихонько. А им-то че переживать? Уж давно на пенсии. А молодежь сейчас нежная больно пошла. На них пахать да пахать. Только захотела ответить и вдруг – глухой удар.

Повернулась Нюта, а Вита на полу лежит и воздух ртом, как рыба без воды хватает. Испугалась сильно. «Скорую» вызвала. Приволокла в зал подругу. На диван не смогла закинуть. Силы от испуга и горя кончились. Так на полу, положив безжизненную голову на колени и поглаживая седой шелковый венчик волос, дождалась врачей…

Два дня прошло. Нюта, было, попробовала в больнице остаться, подежурить. Но – отправили домой. Мол, идите, отдыхайте, ничем не поможете. Позвоним… Позвонили. Нюта рот в судороге стянула, ответить не смогла. А в голове мысль одна трепещется: «Да как же это?! Как я теперь-то? Почему-у-у-у?»

Маньке Виолеттиной позвонила.

– Ой, тетя Нюта, Вы уж как-нибудь сами там. Ни цента сейчас нет свободного. Помогите, пожалуйста, не останусь в долгу, – со слезой в голосе протянула Маша.

– А если денег не хватит, и мать твою, как собаку безродную, в целлофане закопают? Не приедешь даже? – Нюта разозлилась. – Когда будешь-то у нас?

– Постараюсь на девять дней. Ну правда – не могу сейчас, – голос отдаленно побулькал что-то еще несколько секунд, а потом замолчал. Видимо, связь прервалась.

Нюта тяжело встала со стула. Прошла в комнату. Гроб самый дешевый, обитый сиреневым плюшем. Вита лежала, укутанная таким же дешевеньким тюлем, в бежевом платочке под подбородок. Нюта присела рядом. Положила ладонь на сухонькие, связанные марлевой повязкой желтые ручки. «Спи, дорогая подруга. Спи спокойно. Провожу тебя, как надо. Ничё, ничё, справимся, выкрутимся…»

Манька не приехала. А в аккурат утром на девять дней пришел перевод на двести долларов. Нюта почему-то не удивилась. Откупилась, засранка. Горько вздохнула и пошла на кухню стругать овощи для винегрета. Женщины с бывшей Витиной работы, с университета, позвонили вчера. Посокрушались, что не сразу узнали. Видимо, дочка из своих заграниц сообщила запоздалую весть. Обещались зайти вечером, помянуть коллегу. Поэтому Нюта хотела расстараться с закусками, чтобы все было честь по чести, достойно.

Весь день она хлопотала. Сбегала в банк, получила перевод, прикупила кое-что к столу, и почти довольная, что всё так удачно складывалось, вернулась домой. К пяти накрыла стол. В духовке поспевал пирог. Она повязала новую косынку, подаренную Виолеттой, которую почему-то до сих пор не надевала, непонятно на какой случай берегла. Ну теперь понятно, на какой.

Она, глядя на свое отражение в голубом облаке косыночного шелка, нахмурилась. Предчувствовала, что ли? Тьфу ты, прости Господи, дура старая. Лезет же всякое непотребство в голову…

Ровно в пять раздался звонок в дверь. Нюта, волнуясь, пошла открывать. Никогда в ее квартире еще не было столько ученых людей. Она даже чувствовала некоторую растерянность. Как с ними разговаривать-то? Вита, понятно. Своя была. И простая, и не простая одновременно. А эти? Кто ж их разберет-то.

Нюта чуть помедлила, собираясь с духом, и повернула замок. На пороге стояли три старушки. Такие же обыкновенные и несложные в своей старости, как и сама Нюта. Печальные, изрытые морщинами личики выражали самую искреннюю скорбь. В руках одной из них болтались две поникшие гвоздички. Делегация чинно прошла в комнату и после приветствий расселась вокруг стола.

– Анна Сергеевна, мы тут собрали немного, профком выделил кое-что. Возьмите, пожалуйста! От всего сердца! Мы Виолетту Генриховну давно знаем… Знали. Хорошим она была человеком, – с этими словами одна из дам, порывшись в старомодном ридикюле с золоченым замочком шишечками, достала конверт.

– Ой, ну, что вы меня по имени-отчеству. Нюта я. Просто – Нюта. Спасибо вам, девочки, огромное. Дочка иёная сегодня перевод прислала. Я справлюсь. Неудобно даже как-то, – Нюта смутилась, зарделась, спрятала руки за спиной.

Вторая дама, очень серьезного вида, взяла конверт и подошла к хозяйке.

– Нюта! Берите деньги, и закроем эту щепетильную тему. Раз положено – значит, надо. Не уносить же нам их обратно.

– Тогда я оградочку поставлю потом. Ну и памятник надо посолидней. А то что? Стоит этот короб красный, деревянный. Краска-то, поди, слезет скоро, – оправилась от смущения Нюта и засуетилась. – Ну давайте, девочки, двигайтесь ближе к столу!

Дамы с облегчением выдохнули и задвигали стульями. И радостно было Нюте, и гордостно, когда слушала она негромкие и сердечные речи о своей Вите. Что помнят ее люди, что не только в Нютину жизнь она свет принесла. А то, что одна осталась под старость лет, так это судьба-злодейка…

Проводив гостей, которые буквально растаяли под теплом ее гостеприимства, Нюта быстро убрала посуду, раскидала в холодильник по полкам оставшуюся закуску и присела на диванчик. Включила торшер, разлившийся теплым оранжевым светом по темноте комнаты, накинула на ноги плед, нацепила очки и открыла книгу на заложенной вязальной спицей странице.

«Глава LXIV. Неприкаянная глава

Мы вынуждены опустить часть биографии миссис Ребекки Кроули, проявив всю деликатность и такт, каких требует от нас общество – высоконравственное общество, которое, возможно, ничего не имеет против порока, но не терпит, чтобы пророк называли его настоящим именем, – прочитала Нюта вслух, отложила книгу, принесла из кухни портрет Виты, окантованный черной ленточкой, снова поерзала на диване, укутываясь, и громко, с выражением продолжила: – На Ярмарке Тщеславия мы много чего делаем и знаем такого, о чем никогда не говорим…»

 

Зона смерти. Восхождение

«Черт бы побрал этих туристов! Дилетанты хреновы… Вот чего им неймется на земле-то, ну в бассейне бы поплавали, на каток бы сходили. Так нет же! Все к небу тянутся, доказать кому-то чего-то хотят. Я смогу, я сумею, я в детстве по заборам лазил. Тьфу… Нет, мне не жалко нисколько. Но это же Памир, здесь же подготовка нужна. А то понакупят снаряжения на несколько тысяч, и всё – мы готовы покорять вершину. Как будто альпинизм – чуть сложнее езды на самокате. Да тут не только спортивная и физическая выносливость важны. Здесь больше психологическая подготовка и стержень внутренний нужен. Горы не любят слюнтяев и эгоистов. Командный дух – это не просто слова. Это закон жизни в горах при восхождении. Сколько народу не вернулось из-за своего раздутого альтер-эго, и никакое супер-пупер снаряжение не помогло. Потому что нет основы, на которую характер крепится, как «кошки» на ледовой тропке. Тело сильное, тренированное, а дух слабый, подленький даже местами. Уж повидал я таких. Не приведи Господь, если такого в связку прицепят. Только маета одна. После второго километра ныть начинают – голова болит, дышать нечем, снег глаза режет… А какого лешего поперся тогда, покоритель?»

Так думал Максим, неторопливо проверяя страховочную систему. В лагере тихо. Народ, веселый и довольный в предвкушении завтрашнего подъема, угомонился по палаткам. Он вышел на воздух. «Лучше гор могут быть только горы…»

Вот он, красавец Музтаг Ата. Почти семь с половиной тысяч метров. Застыл до утра в своей незыблемой, вечной суровости, укутанный мягким одеялом облаков. Вершины и не видать совсем. Местные его называют – Отец ледяных гор. Хотя и не самый высокий на Памире, но уважение к нему особенное. Потому что действительно, как отец, – может добром ответить, а может и наказать за дело. Маршрут-то спокойный сам по себе.

Но есть два нюанса. У Музтаг Ата нет практически больших предгорий, поэтому если что-то пойдет не так, не будет возможности разбить лагерь крупный, в несколько связок. Это если идти по Восточному склону, там только на ледниковом плато можно палатки ставить, да и то – две-три, не более. А до него еще добраться надо.

Второй нюанс – это погода. Непредсказуемые метели и пурга. А в совокупности обоих нюансов шансы выжить, если что случится – равны нулю. И тут уж как Отец распорядится. Может в метели закружить-заблудить, может с тропы сбить, а может поутру, если ночь переживешь, солнцем корку снега подтопить и лавину спустить. Всяко бывало.

Однако к Максиму памирский Отец был благосклонен почему-то. И группы его всегда уходили, восходили и возвращались в полном составе… Но сегодня Максим был зол, даже можно сказать – разъярен. День с утра не задался. Прибыли новые группы туристов.

И все бы ничего, потому что маршрут им дали классический, по Южному склону, там спокойно до четырех тысяч поднимаешься, и ничего не чувствуешь в себе опасного и неприятного особо, кроме горняшки. Очень уж он плавный, покладистый. На двухкилометровой площадке – лагерь. Можно отдохнуть, кофе выпить. Даже в палаточный биотуалет сходить.

Большинство туристов именно этот маршрут выбирает. Северный склон сложнее намного. Туда единицы идут. Экстремалы, в основном. Ну, и доказывающие. Но Максиму эта группа со спокойным маршрутом не досталась. Ее Юшкову отдали. А к нему прикомандировали американского туриста, который, видимо, не просто хотел чего-то там доказать, а с самим Отцом потягаться. А заодно и с Богом. Потому что этот павлин выбрал Восточный склон, категорически отказавшись от веселой и почти приятной прогулки по Южной стене.

Но американец не искал легких путей. Он решил взобраться на Музтанг Ата через пик Куксай с перемычкой на высоте 6875. Это крутое и редко посещаемое ребро даже матерыми туристами и альпинистами. У местных считается, что в этом месте Отец особенно свиреп. Типа, сердится, что через заднюю дверь решили добраться к нему в гости, а не через парадную.

Максим не любил это ребро. Отороченное ледниками, которые несли свои густые, многокилометровые сахарно-девственные дороги прямо к озеру, с немыслимо маленькими площадками и коварными уступчиками, на которых «кошка»-то еле помещается. Вот что такое было перемычное ребро восточного восхождения с пятьюдесятью пятью градусом наклонения.

«Господи, и этот придурок собрался по ней подняться?! Да я сам там был всего два раза. И то с ребятами из клуба. Команда, в которой каждый чувствует неверное движение другого шестым чувством еще до того, как это движение совершится. А мне вдвоем с этим клоуном туда тащиться… Видел я таких. В горы, как на лыжный курорт, наряжаются. Деньги, наверно, немалые впулил».

Вот поэтому Максим тщательно проверял систему безопасности, просматривая каждый миллиметр веревочного тела под лупой на предмет потертостей. Протер все карабинные оттяжки, выверил их длину – стропа должна быть подходящей.

А тут еще вспомнил, что в лагере говорили – корейские ребята, шедшие по ребру, уже третий день на связь не выходят. Да уж… Хорошего мало. Ладно, завтра он познакомится со своим подопечным. Посмотрим, что за фрукт американский такой и зачем его сюда принесло.

Утро, как всегда почти в горах летом, выдалось искристым и ослепительным. Туристы, идущие по Южному склону, суетились, закидывали последние вещички в рюкзаки, весело переговариваясь. «Ага, как же. Щас Иван Василич почикает ваши пожитки. Вдвое уменьшатся по весу».

Максим улыбнулся. Вспомнил одну девицу, которая умудрилась с собой взять плойку с аккумулятором и портативный утюг. Ржали тогда всем лагерем. Правда, любительница комфортной жизни выше двух тысяч метров подняться не смогла, но была счастлива несказанно и приставала к каждому с просьбой ее сфотографировать на фоне белых вершин.

По рации передали – погода на двое суток без изменений. Ясно, и без сюрпризов. Максим не особо доверял этим метеосводкам. Не потому что они всегда ошибались, а потому что Отец бывал непредсказуем. Это же гигантская климатическая лаборатория! На радарах нет циклонов, нет шквальных ветров и метелей. А они вдруг прилетают из ниоткуда. Побушуют, посвирепствуют, заметут лагеря по самые макушки, и опять – тишь да гладь, да божья благодать…

В палатку вошел инструктор и еще кто-то с ним. Ярко-красный пуховик, кокетливая шапочка с завязочками и помпоном, полароидные очки. «Мать честная! И это вот с этим мне сегодня идти по такому маршруту?!» Максим в растерянности даже забыл поздороваться.

– Макс, это Энтони. Твой клиент, как говорится, – инструктор смущенно кашлянул.

– Энтони, это Максим. Ваш проводник.

Энтони стянул очки. Широким шагом приблизился, улыбнулся фирменной американской улыбкой и протянул руку.

– Макс, мне очень приятно. Мне про вас много рассказывали, – он продолжал улыбаться.

«Интересные глаза у него. Суровые, добрые и серьезные одновременно. Про таких говорят – самодостаточная личность. И маршрут единоличный выбрал. Что ж тебя в горы-то погнало, самодостаточный ты мой?» Ну, познакомились. Неловко замолчали. Инструктор вышел.

– Макс, я внимательно изучил наш маршрут. Думаю, проблем не будет. Погода замечательная. Разомнем жилки, да?

– Косточки.

– Сорри?

– Косточки разомнем. Так у нас говорят.

Энтони опять заулыбался и закивал головой. «Что за тип! Улыбается все время. С американцами мне еще не приходилось работать. Итальянец как-то был на маршруте. Серджио. Вот веселый человек! Что ни увидит – несется за фотоаппаратом и орет на весь Памир: «Брависсимо!» Пришлось рассказать ему про лавины в горах, успокоился чуток. Но восторженность в глаза переехала. Я таких влюбленных в горы ни до него, ни после не видел. Погиб в Гималаях. Жаль. Часто что-то вспоминаться стал…»

Максим задумался под непрерывное щебетанье Энтони, который раскладывал свое снаряжение, с любовью и гордостью. Ох, не фига себе! Даже я такое себе не могу позволить. А тут все по высшему классу. Основательно дядька подготовился. Максим вздохнул.

– Баллонов газовых сколько взял?

– Сорри?

– Блин, жрать на чем греть будешь?

– А разве не выдают здесь? – Энтони растерялся. – Я могу купить.

– Да все-то вы купить можете. В путевке не заявляли?

– Не-е-ет, – Энтони совсем сник. – Мне никто не сказал.

– И не скажут. Спрашивать надо. Политика здесь такая. Потом объясню.

Жизнерадостный помпончик сквасился вниз.

– Да не дрейфь. Есть запасные у меня. Вернемся – заплатишь.

Глаза Энтони блеснули радостью и надеждой.

– О, йес, йес, конечно, я заплачу. Не переживай.

Максим пожал плечами.

– Да я и не переживаю… Ты в горах был хоть раз?

Энтони приосанился, расправил плечи, согнутые, было, отсутствием газовых баллонов.

– Я два года в секции занимался. Ну, по отвесной стене лазил.

– Хоть не по заборам, и то ладно.

– Сорри?

– Да ничё, ладно, проехали.

Энтони в недоумении уставился на Максима. Потом догадка мелькнула в его глазах, и он опять разулыбался.

– Я ходил в горы. Один раз. Мне понравилось.

– Высота?

– Две семьсот, – Энтони отвернул взгляд в сторону.

«Ну хоть знает, что такое – горы. И то хлеб. Все-таки странные у него глаза. Что-то в них есть этакое непростое.»

– Ну хорош трындеть. Пошли собираться. Тащи вещи на улицу. Сортировать будем.

Энтони с готовностью подорвался, услужливо помогая Максиму вытаскивать снаряжение.

Через час они ступили на тропу, ведущую к Восточному ребру…

 

2

Часа через три решили устроить привал. Все-таки не профи, трудно ему с непривычки. Максим внимательно глянул на туриста. Энтони был серьезен, собран, не делал лишних движений и не выражал щенячьей восторженности, которая накрывает каждого, впервые попавшего в горы на высоту.

«Силен бобер», – подумал Максим и достал плитку шоколада. Ничего мясного и жирного пока не хотелось. Слишком энергии много уходит на еду. Только вечером, перед сном, на большом привале. Энтони деловито суетился возле своей конфорки, иногда, чтобы не тратить воду, пожевывал снег.

– Эй, Тони. Не ешь снег. В горах это вредно. Лучше растопи его. И чай сделай.

– Конечно, кэп. Спасибо, не буду.

– Фу, Макс, что за вкус у этой воды?! Как такое можно пить? – Энтони демонстративно вылил кипяток в снег.

Максим пожал плечами.

– Обычная дистиллированная вода. У снега вкуса нет. Соли брось несколько крупинок.

Перекусили, передохнули. Максим запил шоколад компотом из сухофруктов. Пошли дальше. Снег был неглубок, идти нетрудно. Но с каждой сотней метров воздух становился все более тягучим и осязаемым. Если Энтони ходил на две семьсот, то знаком с горной болезнью. А она должна начаться непременно.

Скоро они подойдут к отметке в две с половиной. Метров через двести Максим заметил, что Тони стал задыхаться. Он часто останавливался, хватал ртом малокислородный воздух, закашливался, но, как бык с плугом, понукаемый крестьянским жестким кнутом, пер вперед.

– Тони, остановись.

Но Энтони, казалось, не слышал. Тяжело опираясь на палки, он не останавливался.

– Стой, мать твою, я сказал, – голос Максима разнесся по равнине, оттолкнулся от скал и звонким эхом вернулся обратно. Он знал, что в горах нельзя кричать. Но тратить силы, чтобы догнать этого фанатика, тоже не собирался. Да на равнине и неопасно. Это ближе к ледникам шептать нужно. И то – осторожно. Тони остановился и, покачиваясь, обернулся. Глаза закрыты очками, на бороде твердой коркой налип иней. Он тяжело дышал.

– Ты идиот? – Максим со злостью рванул замок рюкзака, достал бутыль с водой. – Куда прешь-то? Сдохнуть торопишься? Так это пожалуйста. Только не на моем маршруте.

– Сорри, Макс. Я вдруг подумал, что не смогу дойти до вершины. Мне стало страшно.

Энтони снял очки и вперил в Макса грустные и одновременно испуганные глаза, по белкам которых расползлись налитые кровью сосуды. «Вот дебил, да он же гипертоник! Ёпс тудей, и че теперь делать-то?!»

– Тони, ты – гипертоник?!

– Совсем чуточку, Макс. Я взял таблетки. Я тебя обманул, Макс. Я никогда не был в горах.

«Вот же ж гангрена какая! И че мне с ним теперь, назад тащиться? Урод. Павлин херов. Долбоящур. А помрет если, тогда чего?»

Максим присел на рюкзак, обдумывая положение. Идти дальше нельзя. Однозначно. Давление в крови будет только возрастать с каждой сотней. После четырех тысяч он не выдержит. Помолчали.

– Ты чё сюда поперся-то?  Жизнь клерка наскучила? Ощущений острых захотелось? Ну, лови вот. Щас полно таких будет, острых. Всё. Вертаемся назад. Мне труп не нужен. По каждому жмурику разбирательство по полгода.

– Макс, мне нельзя назад. Я сыну обещал, — Энтони тоже присел и даже не смотрел на гида. Виноват все-таки.

– Вот чё за люди вы?! Сыну обещал, маму хотел порадовать, жене поклялся… А о других вы хоть иногда думаете?! Мне потом за твою ходку отвечать. За все платить надо. И за удовольствие тоже. Это – моя работа. Мой хлеб. А если кони двинешь? Мне-то что с твоим обещанием потом делать, бля? – Макс не на шутку рассердился, понимая, что маршрута не получится.

Он глотал воду, обдумывая ситуацию. «Павлин, блин».

– Макс, ты не понял меня. Мой сын, Алан, погиб здесь, на ребре. Три года назад. И я хочу пройти этот маршрут за него. Он бы прошел. Я уверен.

«Опа-на. Вот это поворот…»  Макс вспомнил, что действительно три года назад здесь погибла группа туристов из четырех человек. Американец тоже какой-то молодой был среди них. Лавиной накрыло. Так никого и не нашли…

«М-да уж. Дела. Жалко парня. Жалко отца. И как он сейчас вернется-то? Бесславно прикрываясь гипертонией и лопнувшими сосудами в глазных яблоках?» Максим задумался, глядя на вершину Отца, которая с этого маленького плато открывалась, как на ладони.

– Вот что, Тони. Я доведу тебя до вершины. Но обещай мне, что не будешь бульдозером переть и слушать меня беспрекословно. Это займет дольше времени. Но мы справимся. Ты в отпуске?

– Нет. Деньги работают на меня. Я не ценю время в таких ситуациях.

– И часто бывали – такие ситуации?

– Достаточно, – Энтони поджал губы, давая понять, что разговор о прошлом закончен.

– Ну и ладно. Тогда ставь палатку. Только давай чуть ближе к скалам. Если вдруг метель ночью, хоть не занесет на равнине.

– Мы сегодня не пойдем больше?

– Не, Сусанин, больше сегодня не пойдем. Акклиматизировать тебя будем. И так каждые пятьсот метров. Ты должен победить «горянку». Иначе она тебя победит. И мы никуда не поднимемся. Вернемся.

Через час Энтони стал дышать ровнее. Шум в голове исчез. Максим заставил выпить его компота и пожевать несколько изюминок. Тони даже что-то напевал, разогревая на ужин тушеное мясо из пакетика. По всему было видно – чувствовал себя превосходно.

А вот Максиму было паршивенько. Он корил себя за пионерский оптимизм, совершенно в горах недопустимый. «Твою ж маму, это же еще лишних два дня пути. Жратвы хватит. Кубики еще есть. Шоколад. Воду нагреем. А Отец заартачится если. Тогда что?»

Они поужинали, хотя есть совершенно не хотелось – на высоте аппетит становится капризен. Посидели еще под холодными памирскими звездами, украдкой поглядывая на вершину каждый со своими мыслями, и улеглись спать.

За следующий день поднялись до трех с половиной тысяч. Как Максим наметил, так и шли, останавливаясь через пятьсот метров на час-два. Энтони уже почти привык, тяжелое дыхание исчезло, но дорога становилась труднее. Равнин больше не встречалось, площадки становились все у́же и меньше.

– Тони, губы не облизывай. Коркой пойдут. Воду пей чаще, но маленькими глотками.

– Макс, я боюсь много пить. У меня уже почки, кажется, болят. Наверно, нагрузка большая.

«Час от часу не легче! Обезвоживание начинается…»

– А ну стой. Всё. Привал.

– Макс, дорогуша, еще же не прошли пятьсот.

– Стопе, я сказал. Воду пить будешь. И чай. У тебя обезвоживание начинается. Не жри ничего. Только пей.

Энтони лихорадочно глотал воду, пока Максим грел чай. В чай добавил клюквенного сиропа и настойки шиповника. Тони послушно выпил и это, грея пальцы о горячую кружку. Минут через десять – еще воды и чая. «Вот и ладно. Можно и идти теперь.»

Куксай медленно, но верно приближался заветной перемычкой, через которую они взберутся (Бог даст) на Музтаг Ата. Максим попробовал увеличить расстояние отрезков до семисот метров. Энтони понимающе кивнул. И прошел спокойно еще двести метров лишних. Сработало! Максим подумал, что завтра к вечеру они будут у уступа ребра. Потом еще полтора километра вверх, и все. Они на месте.

Когда исчезло беспокойство за здоровье Тони, Максим смог наконец-то сфокусироваться на подъеме. Перемычка практически отвесная, уступы совсем узенькие. Удержится ли Тони на них? К вечеру запросили лагерь. Инструктор заорал, что циклон идет на Восточный склон, а они пропали, пора возвращаться. Вертолет в пургу не вылетит, да и зависнуть ему негде будет – лопасти снесет к черту о скалы.

Максим его успокоил. Послезавтра будут в лагере. За задержку отчитается. Объективные причины были. Отключился. А мысль о циклоне вползла змеей и осталась ночевать, вырисовываясь причудливыми снами – все падал и падал в ледяную расщелину, сорвавшись с лестницы вертолета. Утром проснулся уставшим и злым. Не отвечал на чугунные шутки Энтони, хмуро растер лицо снегом, чтобы проснуться окончательно.

Небо голубело в безмятежности. Вершина Отца сверкала пудровой белизной. Перемычка казалась такой близкой. «Тьфу ты. Это же горы. Нельзя поддаваться настроению. Здесь все на века и на минуту одновременно». У Тони почему-то проснулся аппетит. Хотя на такой высоте – это не совсем нормально. «Блин, все-то с ним не так, все-то не как у людей»

– Ты сало на фига достал? Я не буду.

Тони спокойно нарезал тонкими розово-белыми шматками кусок и, казалось, не слышал Максима.

– Мне нравится русское сало. Есть в нем что-то такое древнее, сакральное, – Энтони философски поднял глаза в небо, задумался, потом нацепил пластик на кусок черного хлеба.

– Ты смотри, не фанатствуй с этим сакральным. Обделаешься, или еще чего похуже. А нам такие изыски ни к чему. Время отнимают.

Энтони заинтересованно, жуя бутерброд, подошел.

– Это что значит?

– Это понос значит. Или запор. С запором хуже. Больше времени уходит.

Тони дожевал бутерброд, остатки хлеба и сала аккуратно завернул в бумагу и засунул в рюкзак, что-то бормоча под нос…

Позавтракали и двинулись. Ну, и где ваш циклон? Солнце палило, ослепляя глаза сверкающим снежным ультрафиолетом. Очки снимать вообще нельзя было. Можно ожог получить. Под мерный, неспешный ритм шагов Максим успокоился. Они обязательно доберутся. По-другому и быть не может. Первый уступ взяли.

Энтони улыбался во все свои американские тридцать два. Еще семьсот до второго уступа. Перевалили за шесть тысяч, а Тони чувствовал себя почти новорожденным. Он раскидывал краснопуховые руки в стороны, словно обнимая весь Памир сразу.

Максим снисходительно улыбался. Реакция понятна на пяти тысячах километрах для тех, кто горы лишь на картинке или по телевизору видел. Еще одна ночь. Завтра они доберутся до вершины. А спускаться будут по Южному склону. Хватит уже сюрпризов.

К вечеру вдруг задул пронизывающий ветер. Видимо, обещанный циклон выродился, наконец.  Хотя сумеречное небо пыжилось выпустить звезды сквозь появившуюся ниоткуда облачную дымку. Максим вывалился из палатки. Облизнул палец, выставил его по ветру. Северный. Небо в течение нескольких минут заволокло. Энтони тоже выполз, обеспокоенно глядя на сгущающиеся бушующие облака.

– Макс, метель придет?

– Придет, Тони, придет. Быстро давай снег греби. Палатку утепляй. А я попробую снежную баррикаду соорудить.

Но Тони подумал, что в спальниках они не замерзнут, а баррикада нужнее. И не слушая приказов дотошного гида, принялся лихорадочно помогать Максу нагребать кучи снега вдоль северного бока палатки.

– Иди отсюда! Делай, что тебе говорят.

– Нет. Я знаю, что это важнее. Я читал. Не жалей меня. Я справлюсь.

А тучи разродились метелью. Которая выла, слепила глаза, забивала рот и напрочь лишала ориентации. Они лепили и лепили, откатывались в изнеможении, отдыхали пару минут, и по новой бросались на снежный бортик, надеясь, что он защитит их палатку от ветра. Максим знал бесполезность своих усилий, знал, что, бывало, палатку в клочья растерзывало ветром, но нельзя было, чтобы Энтони об этом знал.

Потом они наворотили снежных заносов на бока палатки, чтобы ночью было теплее и устойчивее, и совершенно вымотанные ввалились вовнутрь. Зажгли газ, согрели воды. Разговаривать не было сил. Каждый из них двоих понимал, кто виноват в этой истории. Поэтому разговоры – излишни, зачем тратить энергию на бесполезную болтовню. А точнее сказать, нечего было обсуждать.

Они обессилили в битве с метелью. Не знали, что их ждет утром. И о будущем думать совсем не хотелось. Второй уступ. Площадка в шесть квадратных метров. А впереди еще несколько уступов меньшей площадью. Сколько протянется эта метельная канитель, они даже не предполагали. Рация молчала, растеряв свои волны в бешеном горном циклоне…

 

3

К утру ничего не изменилось. Наоборот, казалось, метель выла еще свирепей, стены палатки мотало, как носовой платок на прищепке, да еще и подморозило. Снег был твердым сверху, но под тяжестью тела нога проваливалась по самую щиколотку. Отец почти до середины был скрыт в кучеве облаков. Это не метель, это снежный шторм какой-то.

Энтони сидел в палатке насупившись. Понятно, он сегодня хотел уже подняться до вершины. Максим тоже приуныл. Неизвестно, насколько они здесь зависли. Вяло перебросились в «дурачка». Энтони выиграл. Но даже это его не тронуло, хотя было приятно Максима «оставить» с двумя шестерками на погоны.

Вяло разогрели обед. Поев и убрав плитку с баллоном, Энтони высунул голову наружу. Засунул обратно, безнадежно выругался и затих в своем углу. Максим ненавидел такие сюрпризы. Нет, жизни они не угрожали особо, во всяком случае – пока, но из колеи могли выбить.

Ждать и ничего не делать. Нет ничего хуже в горах. Но горы живут своей жизнью и по своим законам… Ближе к обеду чуть поутихло. Порывы ветра стали с большим интервалом, палатку уже не так потряхивало, и Энтони опять расстегнул входной замок.

– Эй, Макс, иди сюда! Смотри, спокойнее, кажется. Скоро метель стихнет! – Энтони в возбуждении вкатился вовнутрь, весь облепленный снежными клочками.

Макс усмехнулся.

– Ну-ну, я вижу. Снег стряхни, накапаешь щас.

– Макс, я прошу тебя, ты только посмотри. И я замолчу потом, и не буду тебя беспокоить.

А шторм действительно поутих. По небу еще в бешеном темпе носились тучи, выбрасывая, как новогоднее конфетти, мелкие, колкие крупинки, которые ветер подбрасывал высоко вверх и неистово бросал на землю.

Перемычку вообще было не видно. Но следующий уступ уже просматривался. Он был много меньше того, на котором сейчас расположились Макс и Тони. Там можно будет сделать небольшую передышку, ненадолго. Если ветер вновь не усилится. А то и сорвать может.

– Думаешь, можно подняться еще? – Макс-то был уверен. Но ему была нужна и уверенность Энтони. Потому что сам, один, он поднимется на раз-два. А вот Энтони…

– Дорогуша, пли-из, ну, пойдем. Мы просто попробуем. Если не получится – вернемся.

– Я тебе не дорогуша, – Макс улыбнулся. – Собирай палатку. Выходим. Следом за мной. Шаг в шаг. Я не знаю, как снег осел. Понятно?

Энтони радостно закивал в ответ, и ринулся складывать их убежище. Он чертыхался, что ветер мешал ему это делать быстро, но Макс не спешил на помощь. Сам должен. Уже не новичок, прошел крещенье.

Шли медленно, сопротивляясь напору метели, которая то утихала, то кружила мелкой крупой до потери видимости. За минуту обоих снег облепил вторым костюмом. Идти стало труднее. Макс крепился на каменном пятачке, подтягивал Энтони, пару минут отдыхали и до нового пятачка ползли, цепляясь за выступы. Во время очередного отдыха, отплевываясь от снега, Энтони, пряча глаза, спросил:

– Макс, здесь лавина может сойти?

– По идее может. Но не должна.  Мы же по скале ползем. Снега мало здесь. А что?

– А можно я орать буду, когда мне страшно?

– Да ори на здоровье.

– Хорошо. Если что, я поору. Ты не пугайся.

До следующей площадки оставалось два мелких уступа. А до перемычки совсем немного при хорошем раскладе. Отец горделиво открыл взору зефирную маковку, которая в рассеявшихся облаках притягивала своей мнимой доступностью. Вот он я, берите меня.  Макс потерялся во времени. Шел на интуицию. Успеть бы до сумерек.

– А-а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а-а! – раздался голос Энтони.

Макс вздрогнул, лоб мгновенно пробила испарина. Он машинально потянул стропу. Тяжелая. Значит, еще висит на ней тело. «Господи, только не это…» Макс боялся оглянуться.

– Макс, тяни, дурак. Что ты ждешь? – скомандовал Энтони рассерженно снизу. – Холодно же так висеть.

– Твою мать, ты че орешь-то?! Жив?

– Да жив, жив. Нога соскользнула. Чуть сердце не разорвалось. Ты же разрешил орать.

«Тьфу ты, идиот. Послал же бог напарничка. Фуф, чуть не обделался…»

– Сам дурак! Тяну. За выступ хватайся.

С грехом пополам доползли до площадки. Макс первый, подтягиваясь на руках, взобрался на плато. Оно было совсем маленьким. Но то, что он увидел возле стены скалы, ведущей на перемычку, повергло его в ступор. Энтони, не ожидавший остановки, дотянувшись, врезался Максиму в ноги. Макс упал, и они с минуту барахтались в снегу, матеря друг друга и стараясь подняться.

– Тони, посмотри вперед, под скалу. Ты видишь то же, что и я? – Макс пристально вглядывался сквозь скачущие в бешеном танце снежные крошки.

– Куда смотреть-то? О! Что это?! Приют для заблудших в горах душ?! – Энтони в растерянности присел на рюкзак, тоже вглядываясь сквозь пургу.

А у самой стены скалистой перемычки, почти по макушку засыпанная снегом, виднелась оранжевая палатка…

– Макс, дорогуша, давай мы не будем туда заглядывать. Ну, зачем нам смотреть на мертвых? – Тони испуганно схватился за рукав пуховика Максима.

– А если там есть живые? Слышал, что недавно корейские альпинисты пропали? А вдруг это они? – Максим стряхнул руку Энтони и сделал шаг в сторону палатки.

– Макс! Они не смогли бы выжить! Оставь это горам. Не беспокой их души, – Энтони скорбно поднял глаза в тучи.

– Ха-ха-ха, да ты струхнул, что ли, друг мой Тони? – Макс развеселился, глядя на реакцию Энтони.

– Нет. Я не боюсь. Но у нас другое отношение к мертвым, – Тони обиженно замолчал.

– Короче. Ты стоишь здесь со своим особым отношением. А я иду в палатку. – Максим решительно двинулся к подножию.

– Я с тобой! Черт, не останусь же тут один. Вдруг там и правда кто-то живой есть.

Они подошли к палатке. Поорали. Тишина. Макс достал нож и прошелся лезвием вдоль замка сверху до низа. В нос пахнуло смрадом человеческих испражнений.

– Мать твою! Тут чё было-то?! – Макс включил фонарик.

Три тела. Судя по мешкам. Неподвижные. Но чувствуется человеческое тепло, помимо запаха. Не холодно в палатке. Значит, дышали.

Тони протиснулся следом, деликатно зажав нос пальцами.

– Макс, они живы?

– Откуда я знаю? Посмотрим.

Максим полз через одежно-одеяльный хлам и тарарам из мисок, пустых банок из-под консервов и газовых баллонов. «Что ж такое-то? Неужто померли все. Да как же это?! Или спят?» Они тормошили их, пинали в бока желтых спальников, растирали безжизненные лица снегом.

Ну, слава богу! Туристы зашевелились, ошарашенно пяля глаза на спасателей. Живы! Все трое. Кислородное голодание, отсутствие воды и пищи, обезвоживание. «Бли-и-ин. А чего с ними делать-то?!»

Максим знаком позвал Тони выйти, как только оказали первую помощь – влили изотоник, Макс разжевал несколько изюминок и каждому пахучую жижицу засунул в рот, потом по уколу «Дексаметазона».

Ребята что-то лепетали, благодарно, с жаром слабых, немощных рук, сжимали пальцы спасителей, и опять лепетали, а потом в изнеможении падали головой вниз и на несколько минут засыпали. Очнувшись, снова знаками просили пить и есть, с жадностью заглатывали воду и куриный бульон из кубиков…

– Макс, почему? Почему они воду-то не смогли добыть?! Столько снега вокруг. Бред! – Энтони горячился, морщил лицо от ветра, в недоумении разводил руки и искренне считал, что эти трое альпинистов специально попались на его пути, чтобы закрыть путь к вершине.

– Да пойми ты, когда горняшка накрывает, депрессия наступает. То ли жить, то ли не жить. Все едино. А они еще стопудово – снега нажрались. Вот и обезвоживание. Нет газа – нет воды. Я же говорил тебе. Нельзя снег есть. Сейчас другая проблема. Как их выколупывать отсюда. Сами не дойдут. А их срочно надо спускать, чтобы легкие заработали в полную силу.

Энтони в возмущении задохнулся, подавился разряженным воздухом и замолк, понуро опустив голову.

– Тони, мы почти дошли. Мы бы прошли эту перемычку. Но их надо спасать. Не думаю, что Алан поступил бы по-другому.

Тони молчал. Несколько секунд молчал.

– Что ты намерен делать?

«Ох, уж мне эта американская лексика»

– Я намерен их вниз спустить. Внизу воздух спокойнее.

– А я? Что я буду делать?

– А ты спустишься первым, пока я их готовлю к спуску, и на нашем плато, где мы первую ночь провели, поставишь палатку. Оттуда с лагерем свяжемся. Сколько еды еще есть у нас?

– При чем здесь еда?! Ты с ума сошел! Макс, я не смогу сам спуститься. Я боюсь. Честно.

– А ты ори, Тони, ори. Не так страшно будет. Все. Шуруй вниз. Я пошел первого готовить.

Максим специально говорил с ним сурово, жестко глядя в глаза, не давая даже шанса на колебание. Иначе не дойдет. А он сейчас был нужен. Очень нужен. И Энтони должен был дойти.

Тони накрутил на плечо веревку, сверкнул на прощание фирменной улыбкой, поднял кулак и потряс им в сторону невозмутимой макушки Музтаг Ата. Не торопясь и чертыхаясь, осторожно начал сползать с площадки. В метель. Один – в горы. Но он уже не просто турист. Он – альпинист. И если все получится, Энтони отпустит Алана и примирится с его потерей.

Макс прикрутил спальный мешок с первым альпинистом к стропе. Проверил карабин. Парень молча сжал губы. «Ох, какой бледный. И дышит, как паровоз».  Тяжело после надежды на спасение вновь оказаться у черты. «Прости, браток. Не понимаю, что ты говоришь, но очень тебя понимаю. Держись».

Сейчас главное – не побить тело о выступы. Спускать тихохонько надо. Максим запыхался, глотал воздух, который пузырьками взрывался в легких. Высота, мать ее. «Только бы Тони дошел. Внизу и рация сработает. Может, пришлют кого». Скорость ветра заметно снизилась, но стало холоднее. Максим боялся двух вещей. Не управится до ночи и тем самым заморозить спасаемых…

«Только бы Тони добрался, только бы добрался», – он твердил эту фразу, как заклинание. Веревка терла плечо. Одно дело, когда подтягиваешь того, кто сам пытается подтянуться, другое – вислое, инертное тело, которое надо донести, дотянуть живым…

Энтони дошел. Макс сверху, сквозь ленивый уже снегопад, увидел две махонькие палатки, теплившиеся оранжевым огоньком газа. «Дошел чертяка. Ай, молодца! Ай, да сукин сын!» Первый был доставлен.

Разговаривать было некогда. Макс оставил парня на попечение Тони и поспешил за вторым. Энтони знает, что делать. Не знает, так догадается. Второй дался тяжелее. Без сознания был. Вообще висел неживым балластом на веревке. Наверно, уже в ко́му впал, хиловатый попался.

Пот заливал глаза Максиму, которые и так-то от напряжения уже ничего не видели почти. «Господи, помоги. Помоги, Господи». Всё. Перегрузка. Максим уже совсем не мог дышать. Вместо ровного дыхательного звука, из груди вырывалось хриплое сипение. «Да чуть-чуть же еще. Чуть-чуть. Отдохну потом». Неистово хотелось пить. Но нельзя пока.  «Хоть губы промокнуть» Не удержался. Глотнул.

Тысячами иголок этот глоток откликнулся в гортани. Но через пару секунд стало легче. «Давай же, давай, товарищ мой корейский, помоги мне, оттолкнись от уступа». Но товарищ висел вареной сосиской, норовя шарахнуться о любой выступ. Наконец и этого доволок до Энтони. Тот закудахтал, не зная, на кого наброситься вперед со спасательными процедурами.

Максим лицом посерел, белки глаз окровавились, воздух выходил хрипло, толчками. В груди словно поселились огнедышащие драконы. Кашель раздирал легкие на тряпочные ошметки. А сердце, казалось, выскочит сейчас из груди и поскачет по каменным уступам домой. В Москву…

– Макс, ты не можешь идти больше. Ты погибнешь. Я не хочу вот так. Бесполезно, бесславно, по воле случая.

– Да иди ты в жопу! У нас в России часто вся жизнь – по воле случая, – Максим тяжело притулился к боку палатки, обтер лицо снегом. Встал, шатаясь, двинулся в сторону подъема.

– Макс!

– Ну, чё тебе?

– Макс, я иду с тобой.

– Ага, конечно… Еще тебя вытаскивать. Сиди тут. Скоро буду.

– Макс, дорогуша, ты один не вытащишь его. Я хочу тебе помочь. Алан бы так же поступил.

«Вот хитрая американская бестия! Моими же словами…»

– Блин, только не называй меня больше «дорогуша». У нас так не принято, Тони.

– Э, у меня бабка русская была. Так меня в детстве называла. Сорри, Макс.

– Да ладно. Пошли уже, дорогуша, – Максим с усталой улыбкой глянул на Тони, а тело заныло, заскулило усталыми мышцами, что не хочет больше ползти в снега, в метель, в этот воздух, в котором так мало кислорода, что все время хочется кашлять и кашлять…

 

***

Они сидели в баре, на высоте двух тысяч метров. Вокруг шумели туристы, смеялись, ели мясо, пили забористое местное пиво.  Максим еще был бледен, белки глаз, как у вампира, отливали кровавой сеткой. Да это и не важно…

– Как там ребята? – Энтони, близоруко щурясь, напялил на нос смешные круглые очки и стал похож на ученого филина из какого-то мультика. – Ты домой сейчас? – Тони блеснул стеклами.

– Нормально ребята – отдыхают. Привет тебе передают, – Максим заметил очки и опешил. – Не понял. Ты че, слепой, что ли?! Ты вообще как пролез на маршрут? – Максим подался вперед, чуть не опрокинув кружку с пивом.

– Линзы, Макс, и деньги. Они все могут. Я должен был. Понимаешь?

– Да понимаю я. Вот ты жучара. Но если бы не ты…

– Если бы не я, ты никогда бы не попал в такую заварную.

– Заварушку, – машинально поправил его Максим.

– Сорри?

– У нас говорят – заварушку.

– А-а-а-а. Я рассказал Бетти про тебя. Она приглашает тебя в гости, – Тони замолк на секунду. – Если бы Алан был с тобой, он бы не погиб. Я точно это знаю.

– Да пошел ты, – Максим улыбался расслабленно.

Энтони ему нравился. Серьезный мужик. Со стержнем.

– Туда, куда ты меня уже отправлял? – Тони тоже разулыбался, подперев щеку рукой.

– Туда, дорогуша, туда…

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *