Свои, советские люди

Это было давно—в далекие студенческие годы в старинном сибирском городе. Я в то время жила в частном доме у одной женщины арендуя. Второй курс считался самым легким и поэтому, если мест в общежитии не хватало, то старались не давать второкурсникам, к тому же я имела несчастье повздорить со старостой потока. Он жил внизу на первом этаже нашего женского общежития и тут был левой рукой комендантши. Подруга была выше меня курсом, она жила в общежитии. Я приходила к ней стираться, мыться в душе, поскольку жила в частном доме. Один раз я тоже пришла к ней, постиралась; и мы вдвоем понесли постиранное ко мне домой. После этого решили идти обратно в общагу, чтобы там заночевать.

А время было уже позднее, смеркалось, но было все же начало лета—не так уж и темно было, да и мы частенько ходили по этой дороге в любое время и ничего — все спокойно было. Тихо разговаривая о чем-то своем девичьем, мы приближались к общаге —оставалось около трехсот метров.

И вдруг проезжавшая машина «газик»—остановилась возле нас и открыв дверцу высунулся сидевший за рулем: —Девчонки, давайте садитесь—подбросим! —А я ответила: —Да нет, спасибо, мы уже почти пришли! —А он сказал: —Ну садитесь, садитесь, что ж вы так поздно ходите—довезем до дому! —А я: —Да не стоит вам беспокоиться за нас—отсюда рукой подать до нашей общаги! —А он; —А нам не трудно—садитесь, подвезем! —Мне надоело это препирательство, и я— чтобы отвязались эти настырные и назойливые доброжелатели – твердо и громко, ясно и гордо произнесла: —В этом нет необходимости—мы и сами дойдем! —Тогда он в упор посмотрел в мои глаза тем взглядом—словно змея перед своим ядовитым укусом—испытующим. А у меня душа и так в пятки ушла от этих назойливых приглашений подвезти, а после этого пытливого взгляда тем более, хотя это было как бы для добрых побуждений.

Ну а внутри машины сидели еще два человека. У меня и коленки задрожали и сама вся задрожала от страха, словно меня к электрическому току присоединили и чтобы не заметили всего этого, я оперлась как бы невзначай, слегка, небрежно о край дверцы машины и это очень помогло мне скрыть ярко наглядную и бледно неприглядную картинку моего страха. Он продолжал в упор смотреть в мои глаза и спросил: — А что, боитесь? Призвав всю силу воли, которая у меня была — я сделала вид, будто совсем спокойна, ничего и никого не боюсь. И с таким усилием победив и дрожь моментально пересохшего голоса — я так наивно-доверчиво и недоуменно-спокойно и даже слегка удивленно — ответила встречным вопросом: —Да нет, а чего же нам бояться — своих советских людей? —Потом мгновенно подумала, что вдруг наша азиатская внешность позволит им подумать, что свои-то свои—советские, но все же с чужих далеких земель и потому добавила сразу: —На своей советской земле? Спасительные слова—«СВОИ, СОВЕТСКИЕ»—в обоих случаях были сказаны с чувством, с толком и с расстановкой—им придано было большое значение, главный акцент; потому что в то время мы гордились тем, что мы— cоветские люди, что мы живем в Советском Союзе.

Мы очень любили свою Родину, сильную духом, богатую всем и уникальную тем, что состояла из содружества народов разных национальностей. Я и сейчас радуюсь, что у меня было счастливое детство в Советском Союзе. К тому же он дорог мне тем, что —то давно ушедшее поколение в лице наших дедов, прадедов, прапрадедов — в годы революции и гражданской войны — ценой своей крови, здоровья и жертвуя одной-единственной богом данной и родителями подаренной жизнью своей и других — добилось его как смогло — не столько ради себя, а и ради счастья будущего поколения, то есть и ради нашего с вами счастья.)

Человек за рулем, я помню, был в костюме и при галстуке, далеко не похожий на шофера. Он продолжал в упор смотреть в мои глаза, в которых я изображала море спокойствия. Видимо, он осознавал смысл сказанных мною слов высокого доверия, разжевывал в своей голове. Я не могу сказать, насколько долго — в одно мгновение или на несколько минут — тянулся этот миг, который решал нашу судьбу. И наконец-то этот человек сказал: —Если так, девочки, то счастья вам!—Эти слова были произнесены им по мужски твердо и по-человечески искренне. В свою очередь я тоже благословила их тем, что пришло на ум: – Спасибо, пусть бог будет вам в помощь! —Спасибо!

—Мне этого пожелания показалось недостаточно для ставшего своим нашего советского человека и к тому же я знала, что мы его и их больше не увидим и потому жалко ли было пожелать ему и им что-нибудь светлое, доброе, вечное напоследок? Поэтому я еще и пожелала им наше студенческое, самое сокровенное пожелание: —Ни пуха, ни пера на дороге вашей жизни! —Он выдохнул ответное: —К черту!—

Дверца захлопнулась, машина тронулась и поехала, но среди шума отъезжающей машины он на ходу успел выкрикнуть: —Девочки-и! Больше не ходите так поздно по ночам—опасно!!! —Я с подругой без слов, изо всех сил помчались к общаге. Подруга тогда даже не успела толком узнать – перед какой перипетией жизни мы возможно чуть не оказались.

Долгое время я голову ломала, когда вспоминала этот случай. Кто же они были? Действительно ли доброжелатели—стремившиеся делать благие дела; или разбойники, совершающие по ночам недобрые поступки? Потом, когда не один десяток лет прошел с тех пор, я прихожу к выводу, что доброта не могла быть назойливой, что все-таки на девяносто пять процент я думаю, что это были люди с нехорошими намерениями.

Но если это на пять процент были люди действительно добрые, то надеюсь, что бог воздал им сторицей за их доброту. А если это были ночные разбойники, то… я — благодарна тому человеку за то, что слава богу, у него оказалось достаточно светлого ума: чтобы понять и принять и высокого благородства: чтобы не разрушить и не растоптать этот аванс молоденькой девчонки… аванс доверия, веры и надежды в своих, советских людей и за то, что тем не уронил поставленное мною на высоте — имя СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА.

А. Захарова

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *